Интервью с Александром Долиным, поэтом и переводчиком с японского: «Я автор первых в СССР публикаций по боевым искусствам, много лет они были единственными. «Кэмпо» до сих пор остаётся культовой книгой, и общий тираж её от многих изданий перевалил за миллион…»
Александр Долин — поэт, писатель, переводчик с японского, литературовед. С начала 1990-х профессор сравнительной культурологии и литературоведения Токийского университета иностранных языков, позже — профессор Международного университета Акита.
Автор книг «Японский романтизм и становление новой поэзии», «История новой японской поэзии» в четырёх томах, «Пророк в своём отечестве (Профетические, мессианские, эсхатологические мотивы в русской поэзии и общественной мысли)», «Кэмпо — истоки воинских искусств» и других.
Лауреат премии Всеяпонской ассоциации переводчиков «Выдающийся вклад в культуру» (1995) за перевод антологии Х века «Кокинвакасю — старые и новые песни Японии».
— Вы, вероятно, самый продуктивный переводчик с японского не только в России…
— Да, это факт, во всяком случае, если говорить о поэтических книгах. Я общаюсь со многими японоведами по всему миру. Столько явно никто не переводит. Из переводов оригинальных, то есть не третичной обработки в перекомпонованных изданиях, на нынешнем российском рынке моих японских антологий и сборников, должно быть, процентов шестьдесят-семьдесят.
— В чём секрет вашей продуктивности? Вы переводите каждый день?
— Сейчас уже меньше. Я много преподаю. Когда я впервые попал в Японию, мне было 40 лет. До этого я, правда, ездил на несколько международных конференций. Меня до 1987 года не выпускали из СССР по ряду причин.
Одной из них была книга «Кэмпо — традиция воинских искусств». Я автор первых в СССР публикаций по боевым искусствам, много лет они были единственными. «Кэмпо» до сих пор остаётся культовой книгой, и общий тираж её от многих изданий перевалил за миллион.
Двадцать лет она остаётся в списке бестселлеров на германоязычном рынке. В прошлом году вышла весьма объёмистая последняя русская версия, а это — две немецких. Эту книгу в России восемь лет держали на полке, не пускали в печать.
Я всегда много писал и переводил, совмещая разные интересы. Как говаривал Лао-цзы, «не выходя со двора, мудрец познаёт мир». К 1990 году, когда я оказался в Японии, основная база у меня уже была.
Я поехал туда как стипендиат Японского фонда (это большая государственная организация, спонсирующая академические исследования). Провёл я там несколько больше полугода.
За это время перевёл прославленную поэтическую антологию X века «Кокинвакасю» (закончил подстрочник) и написал книгу социально-психологических очерков о России «Рабы земли обетованной», которая в Японии очень хорошо пошла — был самый пик перестройки.
Ещё до отъезда в Японию в значительной степени была подготовлена база для моего четырёхтомника «История новой японской поэзии».
— Когда вы приехали в Японию, образ страны, который сложился у вас к этому времени, совпал с тем, что вы увидели? Понравилась вам Страна восходящего солнца?
— Когда я приехал туда в начале 1990-х, у меня был типичный культурный шок. Я был поражён контрастом — совершенно марсианская цивилизация. Страна, заваленная разнообразными товарами, суперэкспрессы, общественные туалеты с цветами и музыкой…
В Советском Союзе тогда ничего похожего не было. Япония опередила Россию лет на двадцать-тридцать, но при этом массовизация культуры дошла там до апогея, что создаёт серьёзные трудности для культуры классической.
— Видимо, это связано с «экономическим чудом».
— Да, но и с национальной ментальностью, которая запрограммирована на полную самоотдачу и работу в определённых рамках. Японцы создали свой остров коммунизма: с заботой о человеке, хорошими отношениями, высокой моралью и постоянным улучшением условий быта…
Но свою серьёзную литературу молодёжь перестала читать, и это действительно большая проблема, о которой я в последнее время много пишу.
— Ваше восприятие Японии со временем менялось?
— Да, но оно уже оформилось по ряду ключевых моментов. Вначале восприятие было романтически-восторженным. Я изучал Японию в университете, но не увязывал её напрямую с японскими реалиями, потому что слишком всё было далеко.
Но японскую литературу я воспринимал как конкретную данность. Именно поэтому я и взялся за переводы — тексты предметные, доступные изучению и пониманию, довольно симпатичные. Японскую литературу можно было переводить и издавать в России.
В те годы, когда я никуда не выезжал, я много работал с японским языком. Например, на всех кинофестивалях — в Москве и Ташкенте — каждый год у меня была стажировка на синхронном переводе фильмов.
Тяжёлая была работа, но она давала хорошую лингвистическую прокачку (кстати, и с английским, и с французским), поэтому, когда я приехал в Японию, у меня не было особых трудностей с языком.
— Переехав в Токио, где вы преподавали 12 лет в Токийском университете иностранных языков, долго вы привыкали к этому городу? К обилию небоскрёбов?
— Тогда небоскрёбов было немного, в основном только в районе Синдзюку. Их разрешили строить с 1970-х годов. Зато за последние лет семь весь город ими застроили.
Одна из странных особенностей японской культуры, которая сосуществует с почитанием традиций, — в ней не слишком считаются со стариной. После революции Мэйдзи, например, японцы решили отказаться от проклятого феодального прошлого и срыли 70 процентов исторических замков. Такая чисто большевистская акция, проведённая очень последовательно почти повсюду.
Во всех больших городах есть указатель «Замок». Так, в историческом городе Сэндай был красавец замок. Вначале едешь к нему на автобусе, потом идёшь пешком, поднимаешься на холм, а там — пустота, буквально камня на камне не оставлено. И надпись: «Здесь был замок».
Так же в Аките, где я работаю, и ещё в десятках городов — все замки срыли, в том числе огромнейшие замки, с системой фортификаций, возможно, самой изощрённой в мире.
В Токио снесли замок сёгуна, а то, что сейчас является императорским дворцом, — скромное здание, построенное в конце XIX века на месте полностью разрушенного замка.
Японцы и после войны продолжали сносить старые строения, и сейчас сносят, правда, уже с оглядкой. Почти в любом старом городе нет исторического центра и вообще нет старых архитектурных комплексов — только храм стоит где-то на отшибе. Храмы не разрушали, но зато что сделали с древней столицей Киото!..
Этот единственный японский город пощадила во время войны американская авиация именно потому, что там много храмов и дворцов, но японские застройщики его не пощадили — они его весь перестроили ещё в 1960-е годы.
Ничего ценного не сносили, но застроили всё пространство вокруг храмов и дворцов невысокими жуткими бетонными конструкциями. Осталась пара старых традиционных кварталов в районе Гион, а в целом город был жестоко изуродован. Так неоднозначно японцы относятся к своему классическому наследию. Видимо, насущные нужды важнее.
— Вы читали роман Амели Нотомб «Страх и трепет»? Насколько реальна, с вашей точки зрения, описанная в нём ситуация — отношение японцев к иностранцам.
— Да, читал, там всё правда. Я считаю, что автору удалось отразить любопытные этнопсихологические особенности Японии. Я сам в ещё большей мере, чем героиня романа, сталкивался с подобным отношением на производстве, в частности, к иностранцам.
У меня были очень непростые выяснения отношений с коллегами и начальством в академической среде. Что в основном и повлияло на дальнейшие сдвиги в моей биографии, когда я перешёл из Токийского университета иностранных языков в Международный университет Акита.
— Вы переехали в Акиту из Токио?
— Нет, не совсем, поскольку моя жена и дочь остаются в Токио. Дочка учится в русской школе. В японскую мы не хотим её отдавать. Создаётся впечатление, что проведённые в школе 12 лет проходят для японских детей даром, без видимых результатов в каких бы то ни было областях... По конечному продукту, то есть по абитуриентам. До сих пор не могу сказать, чему там учат, кроме родного языка... Поэтому мы решили, что Женя останется в школе при посольстве, ну а я езжу к семье на уик-энды.
— Вы довольны нынешней своей жизнью?
— Трудно ответить однозначно.
— Ваша жизнь уже прочно связана с Японией или вы не исключаете возможность вернуться в Россию?
— Я верю в свою индивидуальную карму. Например, я глубоко уверен в том, что если бы я не перешёл в Университет Акита, моя судьба в Токио сложилась бы незавидно. Останься я там, я вряд ли мог бы дописать и опубликовать многие книги, которые были опубликованы за последние годы, включая и сборник авторской прозы, который вышел несколько лет назад, вызвав довольно бурную реакцию российской критики.
Правда, я не Амели Нотомб, и книга шла под псевдонимом...
— То есть нет худа без добра?
— Получается, так. Карма поместила меня в такие условия, где я должен много работать, но во многом я работаю на себя и, скажем, на российского читателя.
Поскольку я в Аките живу один, то ни на что лишнее не отвлекаюсь. Довольно странная «идиллическая» жизнь в уединённом коттедже посреди старого парка. Этакая горная хижина. Сакура, глицинии, клёны, кипарисы, горные реки, водопады, озёра вокруг...
Судьба странным образом переместила меня в ту самую жизнь, которой жили поэты японского Средневековья, — с некоторыми поправками, разумеется. Я считаю, что это даёт импульсы к работе, к оптимальному самовыражению.
Мне в этом году будет шестьдесят. Без подобных импульсов я бы, может, давно обрюзг и опустился «на японское дно», то есть комфортно жил бы в консюмерском рае, как и многие иностранцы в Японии.
Но моя индивидуальная карма не позволяет мне расслабиться. Условия, в которые она меня помещает, — в данном случае северная провинциальная Япония, то есть вообще край ойкумены, — неординарны, но там по-своему неплохо.
Красоты японской природы вдохновляют не только на переводы лирики. Раньше я мало писал стихов, сейчас пишу много, и, на мой взгляд, совсем неплохо. Иногда даже по-японски, причём японцам нравится.
— Со студентами вам интересно общаться?
— О первокурсниках лучше побеседовать с моей дочкой-восьмиклассницей, которая периодически с ними общается и считает, что до уровня российского восьмого класса им ещё лет пять расти. Речь идёт не о конкретных знаниях, а об общем развитии. Школа, к сожалению, в области гуманитарной почти ничего не даёт, так что приходится восполнять всё интенсивными программами в университете. Что мы и пытаемся делать.
Япония и японцы — совершенно иной мир: его можно познавать и даже понимать, но врасти в него, думаю, нельзя. Некоторые пытаются мимикрировать под японцев, но, как правило, приходят они к чему-то совсем другому.
Я знал нескольких, кто женился на японках (или выходил замуж за японцев), полжизни жил в Японии, воспитывал детей, а под конец они так разуверились — и в жене (или муже), и в детях, и в Японии вообще, что впору делать харакири.
Однако жить в Японии, бесспорно, хорошо — спокойно и комфортно, работать в целом тоже. Просто не надо пытаться «абсорбироваться» и стать японцем. Тут правильное отношение к иностранцам — без подобострастия, но уважительное. В Америке ты один из миллиона, всё время подвержен безумной местной конкуренции. В Японии такого ощущения нет, и это даёт возможность заниматься тем, что ты считаешь главным.
— Давайте поговорим о вашем интересе к боевым искусствам и знаменитой книге «Кэмпо».
— Писать такую книгу в СССР было полным абсурдом, причём крайне опасным для карьеры, но тогда мной овладела такая маниакальная идея.
У нас ведь в то время была полная информационная блокада, восточные единоборства были под запретом, да ещё и сажали за подобные интересы. За провоз литературы по карате арестовывали, но тем не менее я собрал почти все основные зарубежные книги на эту тему — привозили друзья и соратники, в основном ксероксы. Когда я начинал писать «Кэмпо», до перестройки было далеко, но и во времена перестройки книга долго лежала под спудом.
— А почему она впервые вышла в Германии? У вас были там связи?
— Откуда им было взяться?! Они образовались потом. Я собирался опубликовать «Кэмпо» в Главной редакции восточной литературы издательства «Наука» Мне казалось, в книге нет ничего «идеологически опасного» и она будет всем только полезна. Но не тут-то было.
— Но на неё было несколько внутренних отрицательных рецензий, да?
— Да, когда я принёс её в издательство, директор мне сказал: «Тема щекотливая… Книжка академическая, но, с другой стороны, научно-популярная. Будем давать на рецензии». Не знаю, чего в ней больше — научного или популярного, но она была как раз такая, какая тогда была нужна.
Академическая книга обычно проходит две рецензии, а эта прошла около двадцати. Из них пара была недоброжелательных, остальные вполне одобрительные, но они ни на что не повлияли.
Пришлось идти другим путём. В то время как раз открылась в Москве первая Международная книжная ярмарка, но простые люди туда не могли попасть. Я напечатал на ксероксе более-менее подробную аннотацию книжки, пробрался туда и предлагал её американским, английским, французским, даже латиноамериканским издателям.
Заинтересовались восточногерманские немцы, издательство Sportverlag. Когда прочитали рукопись, книга им ещё больше понравилась, они заключили со мной договор и оплатили перевод (что в капиталистической стране было бы проблематично — перевод стоит дорого, но то была ещё Восточная Германия).
Нашли универсального переводчика — доктор медицинских наук, отлично знающий русский язык, владеющий слогом, интересующийся религией. Он очень хорошо изложил текст на немецком. Через пару месяцев после выхода «Кэмпо» Германия воссоединилась, и моя книга продавалась на общегерманском рынке по всей Европе.
По теме восточных единоборств она шла под номером один во всех списках бестселлеров. Тем не менее при последующих изданиях денег заплатили смехотворно мало. Там были явные аферы, с обложки убрали мою фамилию, оставив её только на титуле, много лет вообще не оповещали о продажах и так далее…
Но главное, конечно, что книга всё-таки шла. А в России рукопись ещё долго лежала в ГРВЛ «Науки». Я принёс туда немецкий экземпляр: «Не пора ли?..», и тогда «Кэмпо» отправили в типографию. Но директор издательства категорически заявил: «У нас дефицит бумаги, урежьте книгу вдвое». Я её собственноручно урезал, и в таком виде книга вышла — первым тиражом в 200 тысяч.
— После урезания получилась выжимка?
— Нет. В том первом русском варианте отсутствует огромный раздел, практически половина.
— В мире вас больше знают как автора этой книги или всё-таки как специалиста по японской литературе?
— В германоязычном мире многие знают книгу «Кэмпо», а в России ещё больше — она имела очень широкое хождение. Но это сейчас большей частью не те люди, которые читают японскую литературу и поэзию, другой контингент. Впрочем, японскую лирику тоже читали и читают многие.
— Они редко пересекаются?
— Да, не очень-то часто, хотя в России раньше пересекались довольно активно.
— Вам это должно быть приятно.
— Ну конечно. «Кэмпо» вызвала в России большой резонанс. Книга сыграла ту роль, которую я ей и предназначал: открыла шлюзы, много лет оставаясь единственной серьёзной работой на рынке книг о воинских искусствах Востока.
Волна массовой практической литературы по боевым единоборствам хлынула значительно позже. Тираж всех изданий «Кэмпо» превысил, по моим подсчётам, миллион. Последнее, самое полное, вышло совсем недавно.
— Восточные единоборства сильно изменили вашу жизнь?
— Да, сыграли свою роль, но я никогда не добивался особо высоких результатов, хотя занимался много лет.
— Вам было интересно в них физическое или духовное начало или их симбиоз?
— И то и другое, разумеется. Хотя о духовном начале я писал много больше. Я вообще стараюсь подходить к окружающей действительности комплексно, креативно и применяясь к реальным обстоятельствам.
Чем бы ты ни занимался, ты проживаешь свою единственную жизнь. Мыслители Востока рассматривали жизнь как восхождение к высотам духа, в котором тело служит скорее инструментом. А я воспитан на их трудах...
Беседовала Елена Калашникова
