Николай Куликов — чуть ли не единственный российский стендап-комик. Он говорит со сцены о родителях и детях, о метафизике рекламы и вампиризме политики, о геях и хоругвеносцах, о смерти и одиночестве, о Хендриксе и Лужкове. Наш зритель, уставший от шуток о заднице и тёще, благодарно внимает остроумным монологам Куликова, которые грозят породить в России моду на стендап.
Николай Куликов – экзотическое явление на российской эстраде, поскольку исповедует исключительно западный вариант юмористического импровизационного шоу – stand up. Этот жанр существенно отличается от наших эстрадных и телевизионных форматов.
«Камеди клаб» отпочковался от КВН. Трудно сказать насколько каждый участник «Камеди..» работает индивидуально, но это (опять же, наследуя КВНовнские традиции) коллективное шоу, где личность каждого - на алтаре общего успеха.
Жванецкий, Задорнов – писатели, обладающие ярким стилем, но они читают с листа, как это было принято со времен легендарной телепрограммы семидесятых «Вокруг смеха».
Гришковец близок к стендапу, а именно – это пишущий автор, который выучил текст и максимально артистически пытается донести его до зала. Однако здесь нет обязательного для стендапа элемента импровизации. И потом Гришковец не ставит себе целью рассмешить публику. Его монологи – это больше театр, чем эстрада.
Стендап дал миру Вуди Алена, Эдди Мерфи, Джима Керри и Робина Уильямса. Куликов тоже имеет отношение к кинематографу: как сценарист и актер он принимал участие в фильмах молодых режиссеров – Павла Руминова («Обстоятельства», «Мертвые дочери») и Михаила Местецкого («Топоры в батонах», «Жертвы любви»).
Куликов не благодаря своему таланту стендаписта попал на экран, а, наоборот, из кино выпрыгнул в собственное шоу «Красные квадратные шарики», которое с успехом показывает в ряде ночных московских клубов (основная база — клуб «PodМосковье»). И его публика кочует вслед за стендапистом, поскольку в своих пока 13 (я как раз попал на 13-й) спектаклях он не повторяется.
Николай затрагивает совершенно разные темы: от отношений детей и родителей, проблем религии и одиночества до, к примеру, вопроса о смерти. В связи со своим приближающимся 30-летием Куликов сделал невесёлую тему возраста стержневой для своего выступления. И ничего — народ хохотал.
— У тебя огромная база данных по стендапу, большие обзорные статьи в твоём ЖЖ на эту тему. Почему тебя не вдохновлял, например, Райкин?
— Если бы Райкин был воспитан на панк-роке — он бы сильно изменился. В Советском Союзе Райкину была делегирована особая роль. У нас чуть ли не по одному человеку отвечали за целые направления. Райкин — «ответственный» за сатиру. Он застолбил эту нишу. Но это всё равно что один человек занимается живописью. Или один человек рисует пейзажи.
В США вышла пятисерийная телепрограмма о ста величайших представителях стендапа. Но в англоязычной культуре (Австралия, Новая Зеландия и т.д.) этих артистов сотни. Комедия — одно из самых дешёвых искусств. У нас же публика не видит образцов. Всё сводится к Петросяну или в лучшем случае Задорнову, «Комеди Клабу».
Моё увлечение стендапом началось с Эдди Иззарда — это английский комик, который выступает в женской одежде, он трансвестит.
— Что-то типа Верки Сердючки…
— Я тебя призываю отказаться от наших стандартов и схем. У нас трудно найти аналогию стендапу… Так вот у Эдди я увидел потрясающую свободу. Это иной сорт сценического поведения. Это взрослый человек, который ведёт себя как ребёнок. У него совершенно неограниченная фантазия. Он говорит про пчёл и английскую королеву. Он несёт какую-то феерическую чушь, но цельную внутри себя. На русском зыке — я не знаю ни одной такой фигуры. К тому времени я уже писал сценарии, пытался сниматься и снимать. Меня тогда в первую очередь интересовало кино.
Но тут я увидел, что всё то безумие, что я пытаюсь внести в кадр, можно сделать самому, просто забираясь в голову к зрителю, рисуя в его воображении картинки, сталкивая образы в неожиданном ракурсе; смех — это всего лишь реакция на неожиданность. Мои темы: отношения с родителями, с женщинами, взросление. Я не могу поверить, что людей волнует только задница и тёща.
— Задницу не отдадим — это вечная тема! — А я уверен, что это не так. Конечно, когда артист привык выходить на сцену с миниатюрами вроде «Гинеколог у стоматолога», ему сложно перестроиться. А мозг у зрителей и артиста пропорционально этой пошлости уменьшается. На самом деле людей волнуют другие проблемы.
Росселлини сказал, что саспиенс возникает не от хичкоковских штучек, типа взорвётся бомба или нет, а когда человек приходит в магазин и ему не хватает денег на пару обуви. Не каждый был в комнате с бомбой, но каждому не хватало денег. Если бы наши артисты поняли, что можно смотреть в себя и говорить о своих проблемах, — они бы изменились.
— Для этого нужна и писательская наблюдательность.
— Да, каждый стендап-комик пишет сам.
— Хазанов, когда у него случился дефицит материла, сам стал писать. Но я бы не назвал те его вещи удачными. Почему, собственно, он всё больше стал пользоваться театральным репертуаром.
— Да, это разные навыки. У меня, к примеру, нет артистического образования. По образованию я театральный критик.
— Ты вначале как критик смотрел стендап?
— Нет. С тех пор как закончил журфак, я не написал ни одной заметки.
— Тем не менее ты пишешь для себя монологи.
— Это другое. Главная задача — рисовать картинки в голове у зрителей. А как ты этого добиваешься — твоё дело.
— Как говорил Гребенщиков, «людей, которые, слушая меня, не видят ослепительные картины, мне жаль». Ты же транслируешь картинки, которые возникли в твоей голове.
— Именно! Трудность в том, чтобы передать их правильно. Если ты своё видение доносишь до зрителя — у него происходит взрыв. Или не происходит. Бывает, шутка не срабатывает. Раз на раз не приходится.
— Ты часто выступаешь на тему рекламы. В то же время в своих постах ты говоришь, что на Западе эта тема — низкий класс.
— В моём случае объектом сатиры является не реклама, а люди, которые её создают. Я сам написал немало сценариев для рекламных роликов и клипов. Я знаю эту среду.
— Тебе до сих пор стыдно?
— Не то чтобы стыдно, мне скорее странно то, что я тогда верил в то, что делал. Я думал, занимаюсь благородным творчеством. Потом я поклялся, что никогда не буду заниматься рекламой.
— На мой взгляд, ты изображаешь даже не людей, делающих рекламу, а мистику, стоящую за ней. Вроде той, что у Пелевина в «Generation P».
— Возможно. Таким образом я пытаюсь разбудить тех, кто производит рекламу. Ведь большинство из них спит. Тезис Павла Руминова, что самый документальный фильм об этом — «Матрица». Чтобы что-то начать делать, ты должен выйти из Матрицы. Четыре дня молчать каждый месяц. Писать сценарии мелом. Нужно включать элемент безумия. Как говорил Воннегут, «никогда не отказывайся от неожиданных приглашений попутешествовать в неизвестном направлении». Нужны новые впечатления! Михаил Чехов в своём «Пути актёра» советовал для поддержания творческой формы ходить в музеи, слушать музыку. Воспринимать, воспринимать, воспринимать!
— Гиляровский для новых впечатлений таскался на Хитровку — к бандитам и проституткам.
— Да, Пазолини и Параджанов шли своими путями…
— Ты всё время сворачиваешь в сторону киношников.
— Кино — моя страсть.
— Ты киношник без плёнки?
— Это точная метафора! Я именно показываю фильм, но экран — голова зрителя. Даже крупные мастера стендапа, как правило, выступают в небольших залах. Есть комики Ли Эванс или Билл Бейли, которые берут стадионы. Но это скорее исключение. Существует и такой формат: комики выступают друг за другом по 15—20 минут. Но я начал смотреть стендап с полноценных шоу, у которых своя логика. И теперь мне гораздо тяжелее сделать десятиминутный кусок, чем часовое шоу, где есть переходящие образы. В Англии принято два часовых выступления с антрактом.
— Гришковец близок к такому формату? — Гришковец — это театр. И как артист он больше лирик.
— Твоё шоу о смерти тоже носило лирический характер. — Это было нарочно сделано. Мне важно создать лирическое состояние, а потом бах — вывести его во что-то комичное. Это приём.
В стендапе есть свой рок-н-ролл — состояние, возникающее спонтанно. Хотя 95% стендап-комиков выступают с заранее заготовленным материалом.
— В России нет объединения стендапистов?
— Его и не может быть, пока я здесь в единственном числе. Это дико и тупо. Я развиваюсь, глядя на носителей другого языка. Русский язык, мне кажется, гораздо богаче для комедии, более вместителен. В нём больше обертонов и содержания, чем в английском. Но я учусь у их мастеров. Здесь о стендапе даже не с кем поговорить! Хорошо хоть, количество публики растёт — залы полные.
— У тебя уже есть фаны, которые ходят на все выступления. Но даже они не будут смеяться над одним анекдотом два раза.
— Поэтому я стараюсь каждый месяц выдавать новое шоу. Однако, учитывая солидный «банк данных», иногда делаю шоу со старым материалом. Всё равно получится несколько иной спектакль.
— Ты помнишь, как это было в первый раз?
— Тогда моё волнение перешло в настоящий рок-н-ролл! Меня пёрло! Я открывал для себя Америку. Я шагал по Луне. Это была новая земля! Я протыкал носом нарисованный очаг, как Буратино. Это была феерия! Я говорил о детстве, школе, первом сексе. Шоу было минут на сорок. Многие в будущем известные стендаписты в первый раз видели в зале пьяных бульдозеристов, орущих «Фак офф!». А меня так поддержали, что я до сих пор бегаю как заведённый.
— Ты писал в ЖЖ, что наша публика гораздо менее доброжелательна, чем американская.
— Русские действительно склонны осуждать. Мы нация, которая в течение десятилетий уничтожала собственную элиту: расстреляли Бабеля, Мейерхольда, посадили Шаламова, Солженицына. Когда элита уничтожается, пролетариат пляшет. Это сказывается на том, что в нашей культуре (и в публике) чувствуется варварство.
— Ты для чего выступаешь: публику спасти от варварства или себя?
— Это сродни взаимной терапии. Что касается меня, то стендапом я решил множество личных проблем. Мне легче стало находить общий язык со своими родственниками. Мой папа — военный психиатр, мама — физиотерапевт, старший брат исполняет песни в жанре шансон. Я вырос в городе Реутове Московской области. И меня били гопники из-за длинных волос. Потом я учился в городе Железнодорожном — это вообще за гранью! Мне нужно было примириться с огромным количеством вещей, которые мне кажутся неправильными. Стендап даёт уникальные возможности для этого.
— Для сатисфакции?
— Не для сатисфакции. Мне не столько важно одолеть кого-то, сколько победить себя.
Беседовал Константин Рылёв
