Эпилог к конфликту. Один из учредителей премии Андрея Белого в эксклюзивном интервью «Часкору» объясняет свою позицию: отцы-основатели «Белочки» выступают против кружковщины и келейности, считая необходимым введение новой критической номинации.
У тех, кто интересуется новейшими веяниями в современной русской литературе, есть ориентир — премия Андрея Белого. И вот эта уникальная и влиятельная литературная институция только что пережила серьёзный кризис, когда портал OpenSpace опубликовал заявление членов комитета премии Андрея Белого.
Подписавшие его главред издательства «Академический проект» Анатолий Барзах, социолог и переводчик Борис Дубин, литератор-организатор Дмитрий Кузьмин, переводчик Виктор Лапицкий и редактор отдела «Медиа» «ОС» Глеб Морев отмежёвывались от основателей премии Бориса Иванова и Бориса Останина. В качестве основания для раскола указывались расхождения во мнениях по «вопросам тактики и стратегии премии».
Скандальный конфликт вызвал бурную полемику в интернете. Редактор петербургского журнала «Прочтение» писатель Вячеслав Курицын назвал действие членов комитета «рейдерским захватом», имея в виду символический капитал награды первой в истории России негосударственной премии: победитель премиального конкурса вознаграждался почётным дипломом и… рублём.
Раньше это подчёркивало независимость, нелицеприятность и бескорыстие всех участников действа — от авторов инновационной литературы, их номинаторов и комитета премии, не располагавших ничем, кроме авторитета самой награды и её патрона.
Награду спас переговорный процесс: на том же портале OpenSpace опубликовано примирительное коммюнике — в 2009 году премия продолжит своё существование на изложенных в этом документе принципах.
В чём заключалась сущность конфликта, какие перемены в деятельности премии мы можем ожидать в ближайшем будущем — на эти темы Ольга Серебряная беседовала с Борисом Ивановым, хранившим во время длившегося конфликта достоинство и молчание.
— Борис Иванович, что послужило основанием премии — ведь вы с Борисом Останиным учредили её в глухую пору брежневского застоя?
— К середине 1970-х годов культурное сопротивление идеологическому режиму в стране усилилось. Не только Андрей Сахаров, Александр Солженицын и не только ещё один лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский, гуманитарии тартуской школы создавали предпосылки перестройки — самой массовой, подвижной, экспансивной была неофициальная культура.
Сотни поэтов, прозаиков, критиков, художников, искусствоведов, философов, историков, рок-музыкантов принимали участие в независимом культурном движении.
После «бульдозерной выставки» в Москве питерский андеграунд активизировался. Право на свободное творчество стали отстаивать явочным порядком.
Мы запустили журнал «Часы», который превзошёл объёмом, разнообразием публикуемых в нём материалов, числом публикуемых авторов все самиздатские журналы.
Вышло 80 номеров, обычно издатели журналов редко доводили их выпуск до 15—20 номеров. «Часы» выходили до публикации указа «О свободе печати».
Наш успех объяснялся тем, что с самого начала был преодолён кружковой самозамкнутый характер издания. Кружки дробятся, дружбы распадаются, вкусы трансформируются.
Пример — журнал «37». Мы рассматривали «Часы» как издание, представляющее культурное движение в своей цельности, независимо от места жительства авторов, от жанров произведений и эстетических вкусов. В результате это привело к консолидации участников культурного движения.
В 1978 году возник вопрос: почему бы нам не учредить премию для тех, кто достиг наилучших результатов в течение года? Эту идею предложил мой товарищ Борис Останин. Он человек, который любит праздник, и именно он предложил её учредить.
Сперва думали назвать премию именем Альбера Камю — это универсальная в европейской литературе и культуре фигура, а нам с самого начала было ясно, что премию заслуживают не только поэты и прозаики, но и критики. Камю нам подходил, но тут же возникла удачная альтернатива — Андрей Белый.
— Имя Камю появилось не в связи ли со знаменитым коньяком Camus, который в СССР трудно было достать?
— Борис так и говорил: если вручить этот редкий и безумно дорогой напиток хорошим авторам, то всё будет в порядке. Уже этим успех премии будет обеспечен.
Я был удивлён реакцией нашей писательской братии на премию. Она задумывалась в каком-то смысле как пародия на государственные премии, но воспринята была очень серьёзно: люди, её получившие, сразу же задали премии высокую планку.
Борис Гройс, первый написавший о московском концептуализме; Виктор Кривулин, ярко продолживший петербуржскую литературную традицию; Аркадий Драгомощенко, который получил премию за прозу — роман «Расположение среди домов и деревьев» с героем из неофициальной среды.
С этого момента вручение премии проходило ежегодно. В числе лауреатов премии Андрея Белого появились такие авторы, как Ольга Седакова, Саша Соколов, который в это время жил в Америке, но получил там премиальный рубль, Иван Жданов, недавно умерший Алексей Парщиков…
— Премия вручалась до перестройки каждый год?
— Да. Но когда в стране начались большие перемены, а они больше всего затронули неофициальную культуру, смысл закачался: стоит ли продолжать премиальную деятельность, если люди, ранее сплочённые с нами какой-то солидарностью, могли теперь свободно печататься?
Нужно ещё упомянуть, что помимо премии «часовщики» создали ещё и Клуб-81, уникальную в Советском Союзе организацию. С началом эпохи гласности клуб стал местом встреч политических и общественных оппозиционных групп. Я участвовал в создании Ленинградского народного фронта, потому что было понятно, что вся наша сложная, напряжённая борьба за свободу слова и печати, которую мы вели в течение многих лет, — закончилась.
В 90-е годы премия присуждалась далеко не каждый год. Если прежде произведения наших авторов оседали в публикациях нескольких самиздатских журналов, то теперь они были рассыпаны по всему полю российских издательств. У меня не было твёрдого убеждения, что в новых условиях премию следует продолжать. Но молодёжь, которая вошла в литературу уже в 90-е годы, думала иначе.
— И премия возродилась?
— У меня произошёл памятный разговор с женой Василия Кондратьева Миленой, из которого я понял, что все наши старые постройки (журнал, клуб, премия) огораживали, защищали и поддерживали творческую деятельность «неофициалов».
Но к концу 90-х годов сложилась новая конфигурация: в положении «плохих парней» и «лишенцев» оказалась творческая молодёжь нового поколения.
В рыночных условиях, когда успех жёстко связан с товарностью произведения, инновационная литература никогда не становится продуктом массового потребления.
Я понял, что премию надо восстанавливать, и ставить её на ноги следует уже в другом виде. До этого мы назывались «тайным жюри» (хотя все, конечно, знали, кто в это жюри входит).
Теперь надо было отказаться от пережитков прошлого. Год-два прошли в дискуссиях, в которых принимали участие Лариса Берёзовчук, Виктор Кривулин, Михаил Берг, Сергей Стратановский и другие.
Вначале хотелось сделать всё по принятым стандартам: экспертный совет, голосование, жюри и пр. Но оказалось, что в нашей среде это невозможно.
Думаю, это связано с тем, что мы сами принадлежали этой среде, то есть не были представителями какого-то фонда или журнала, имеющего свой регулярный образ жизни, финансовую поддержку, издательские планы, собственное помещение...
Мы решили создать комитет премии, одновременно выполняющий две задачи: организационную и оценочную, решили, что нас будет семь человек и что в комитет будут входить постоянные и временные члены.
— Чем вызвано такое разделение членов комитета?
— Любой комитет, из года в год включающий в себя одних и тех же людей, неизбежно спекается, приобретает кружковой характер. А мы с Борисом Останиным всегда были против кружка как мировоззрения.
Мы считали, что должны быть открытыми. А чтобы быть открытыми и не погрязнуть в кружковщине, требуется постоянное кровообращение, то есть ротация.
Для такой маленькой организации необходимо, с одной стороны, постоянное ядро, которое поддерживает дух и идеологию премии, а с другой стороны, следует придать ей гибкость и подвижность, то и дело включать людей, имеющих другой опыт, представителей другой литературной среды, разных литературных течений. Это очень важно, это предохраняет от спекания. На этом мы остановились и стали работать.
— Так в чём, собственно, состоял конфликт? Что за расхождения «в стратегии и тактике премии»? Неужели сердцем конфликта стал вопрос о введении новой номинации за литературную критику?
— Читая заявление, можно подумать: в комитете сидят какие-то старики, они уже покрылись плесенью, а вот авторы письма — молодые, бодрые, но на деле всё оказывается как раз наоборот.
Мы с Останиным три года настаивали на том, чтобы в реестр премии была включена номинация критики, потому что критика выполняет важную для нас квалификационную работу: что-то подчёркивает, что-то отвергает, провоцирует динамику взглядов — это живое дело.
Критика — это связь между литературой и обществом, и мы сами с нашей премией работаем в сфере связи литературы с обществом.
После трёх лет дискуссии о новой номинации возник ещё один момент: временные члены комитета захотели стать «бессрочными».
— Горячность дискуссии действительно казалась странной. По тону, с которым написано заявление членов комитета, можно решить, что люди спорят как минимум за кусок государственной нефтяной трубы. Хотя очевидно, что премия состоит исключительно из своей истории.
— Премия состоит из ничего. Если не считать её традиционной, идейной и моральной связи с инновационным творчеством во всех его проявлениях.
— Почему же несогласным не пришло в голову взять и учредить свою собственную премию — скажем, премию Саши Чёрного? Как вы себе объясняете такую цепкость: почему члены комитета держатся за ваше детище, вас же отвергая?
— Наши оппоненты, как можно было видеть из всей этой истории, тяготеют к кружковому, замкнутому типу общения. Отсюда, вероятно, проистекает их недоверие к ротации комитета и к новым номинациям, то есть к расширению компетенции премии.
Вместе с тем наши оппоненты — люди неординарные, как правило, не связанные с деньгами. То, что делает, например, Дмитрий Кузьмин, не связано с коммерческими расчётами, и это невозможно не ценить. Я сам приглашал его в комитет, потому что видел, с каким размахом он ведёт свою деятельность.
То же касается и остальных: Бориса Дубина, которого мы пригласили в комитет, потому что он глубоко понимает социально-культурные подтексты литературы. Для нас важно, чтобы такой человек был в составе комитета.
Глеб Морев — профессионал, филолог, умный, с хорошими литературными связями — всё это нам тоже очень полезно. Но вместе с тем ротация была и остаётся необходимой.
В число временных членов попали два человека: Дмитрий Кузьмин и Анатолий Барзах.
Но временные уходить не захотели, а поскольку мы и с другими постоянными спорили, вводить ли критику, то получился союз временных и тех, кто настроен против всяких перемен. Против ротации, против критики.
Разрешить конфликт с номинациями критики и переводов мы решили следующим образом: возложить на нас, учредителей, ответственность за них. Наша позиция заключалась не в том, чтобы утвердить свою «стопроцентную правоту», а в том, чтобы на опыте проверить, кто из нас прав.
Если, как пытались убедить нас некоторые члены комитета, «критики нет», кто нам помешает отменить эту номинацию? Мы свободны, свободны как никто.
Вместо такого решения мы оказались перед угрозой развала премии. И мы удовлетворены тем, что в коммюнике наши предложения наконец-то получили поддержку.
— Откуда такая концентрация именно на премии? Ведь литературный процесс к премиальным делам не сводится. Катастрофически не хватает журнала, который можно было бы читать, чтобы понимать, что происходит, — читать отрывки, читать критику. Хотя издание журнала на интернет-платформе особых денег не стоит, вместо журнала мы имеем Литературную карту России, в которой сказано, кто где сидит, кто за что держится, какими регалиями обладает. И какая-нибудь жалкая ссылка. Почему никто не занимается собственно литературой, а не истеблишментом вокруг литературы?
— В том-то и дело. Я не знаю. У нас с Борисом Останиным инстинкт другого порядка: а что мы теряем? Ничего не теряем, мы ничего не боимся. Нам только важно понять, что ещё можно сделать.
Можно сделать номинацию критики — давайте сделаем, посмотрим, что из этого выйдет, потому что мы имели примеры, которые убеждали нас, насколько премия своими минимальными средствами переживается другими людьми как нечто важное.
— Премия в итоге отчасти даже заменила журнал, потому что, если я думаю, что бы мне почитать в современной литературе, я смотрю список лауреатов премии Андрея Белого.
— Бесспорно. В позапрошлом году на церемонии вручения был очень трогательный эпизод, когда один из известных филологов сказал: «Как нам нужна такая премия!» Академический мир не имеет такой премии!
— Почему вы сами не высказывались в процессе этого конфликта? К вам никто не обращался?
— Обращались, но нам было очень важно избежать раскола. Как к профессионалам я к своим коллегам испытываю огромное уважение, нужно было сохранить ситуацию, в которой можно было бы говорить с ними спокойно и здраво. Не должно быть обиженных и униженных.
— Как бы вы охарактеризовали в общих чертах процесс, совершающийся сейчас в литературе, попадающей в круг внимания премии Андрея Белого?
— Мне кажется, что мы находимся в ситуации какого-то нового движения и что к пониманию его мы ещё не готовы.
Уходящая литература, особенно поэтическая (поэзия всегда вернее выдаёт, что чувствует живущий в современном обществе индивид), была в большой мере связана с «новой телесностью».
Это важная задача: чтобы быть свободным, телесность должна быть твоя собственная, ты должен уметь идентифицировать себя, кто ты такой в этом мире. Однако всё это в итоге погружается в очень интимный мир.
Мне кажется, что сейчас всё, что составляло основу этого движения в интимный мир, уходит и в литературе всё более существенную роль занимает осмысление ситуации как реальности: что, где мы, кто я в этом всём, где моё место.
Проснулся новый реализм. Мне было приятно услышать Александра Скидана, который, прослушав одно литературное произведение, сказал: «Да здравствует реализм!»
Появляются новые темы, новые герои. Это тоже новизна, не формального поиска, а другого: другой человек, другой герой, другой социум.
— Давайте зададим этот же вопрос о литературе как общественном феномене — не в смысле её влияния на жизнь в нашей стране, а в смысле внутреннего устройства литературного процесса. Ощущается отсутствие общности литературной среды. Есть потребность встречаться и разговаривать.
— Я согласен. И это ещё один скрытый мотив нашей деятельности — хотя бы наше стремление расширить число номинаций премии. Есть ещё идея создания консультативного совета, который включал бы людей, профессионально занимающихся переводами, историей литературы, гуманитарными исследованиями, связанными с литературными процессами, — чтобы мы могли воспользоваться их компетенцией. Чтобы мы могли встречаться, обсуждать что-то и выносить решения в более широком коллективе. Это важно: так создаётся сообщество.
Но чтобы собирать людей, нам нужны деньги — приглашать их, печатать их произведения, обсуждать с ними те вопросы, которых мы отчасти здесь коснулись.
Мы сейчас в этом заинтересованы. Собственно, недавняя официальная регистрация премии призвана среди прочего заняться решением этих задач.
— Отсутствие сообщества связано не столько с отсутствием денег, сколько с отсутствием куража и желания что-то создать. Потому что начало любому делу кладёт простая инициатива — ведь и сама премия родилась как нечто задорное и пародийное. В 1978 году вам это не стоило ни копейки, за исключением денег, потраченных на бутылку водки. И я не вижу сейчас подобной душевной щедрости, открытости и желания что-то делать просто так, когда тебе ничего не предлагают взамен.
— Конечно, я как раз и считаю, что, когда главный вопрос, главная проблема и главная реальность, с которой автор имеет дело, связан только с его личностью, только с его телесностью, многие моменты принижаются и выход в более широкий план становится в принципе невозможным. Это и есть эгоизм в самом плохом виде. Но эгоизм скучен!
Самое главное то, что общество уже воспринимает премию как своё собственное достояние. Она и не наша, и не их: это премия, которая существует и есть часть нашей литературной жизни.
Беседовала Ольга Серебряная
