Обобщенное содержание работ из коллекции Пино, закрепленное в названии экспозиции — «Определенное состояние мира?», — готовит нам бесчеловечный микс из агрессии, разобщенности (некоммуникабельности), стирания всех граней и размывания каких бы то ни было отличий, национальных или же половых. Цивилизации, представленной на выставке в «Гараже», можно легко поставить ноль.
«Определенное состояние мира?» — вторая в новой истории выставка «Гаража», работает с центрального входа. Это важно, ибо предыдущая экспозиция — «Альтернативная история искусств» Ильи Кабакова — выворачивала логику осмотра наизнанку. Ведь для ее посещения нужно было заходить в пространство выставочного зала с тылов.
Казалось бы, организация входа — жест полуслучайный, да только выходит всё очень символично: интернациональному коммерческому искусству у нас везде дорога и зеленый свет, тогда как русские художники вынуждены попадать в историю через черную лестницу, используя отмычки гламурного пафоса или же тусовочной/социальной активности.
Джефф Кунс и все-все-все
Сюжет понятен. Первый раз в Москву привозят самую что ни на есть отборную коллекции самых известных и дорогих художников мира. Лучшее из лучшего, что может предложить сегодня художественный рынок. То есть, конечно, не факт, что все эти художники останутся в вечности, но пока это самая что ни на есть олимпийская сборная.
Долгие годы эти имена звучали для русских ценителей как музыка — Маккарти, Мураками, Кунс, Каттелан, Шерман, Виола. И вот теперь, впервые в таких масштабах, состоялось пришествие арт-истеблишмента в Москву.
На этот раз в «Гараж» почти не привезли живописи, в основном объемные инсталляции и скульптуры (в том числе реди-мейд), несколько просторных боксов выделено под трансляцию видео. Больше всего на выставке работ Джеффа Кунса, а вот Дэмиена Херста не было вообще.
Что, между прочим, позволяет сделать интересные наблюдения над разницей подходов к современному искусству в Москве и Киеве — ведь на последних выставках в киевском PinchukArtCenter работам Херста отводится целый этаж, а с конца апреля открывается самая большая ретроспектива художника из когда бы то ни было им самим подготовленных.
Херст более физиологичен, Кунс — гламурен. Вообще надо сказать, что московская экспозиция выглядит достаточно глянцево: дорогие художники для богатых господ с причудами; обычные зрители выглядят на фоне всех этих самодостаточных целлулоидных громад достаточно случайными и необязательными объектами.
Словно бы современное искусство, несмотря на свой социальный и потребительский пафос, окончательно оторвалось от земного притяжения и сквозь «Черный квадрат» Малевича вырвалось в открытый безвоздушный космос.
Космос как предчувствие Практически все объекты, аккуратно расставленные на большом отдалении друг от друга (как и положено образцовой экспозиции contemporary art), стильны и стерильны, самодостаточные, они блистают полированными, отражающими поверхностями.
Главный пафос экспозиции, подготовленной куратором Каролин Буржуа, как мне кажется, просветительский. Из коллекции Пино, имеющем в своем собрании всё, что душе угодно, для ознакомительного тура выбраны самые яркие и знаменитые художники современности.
Мировые выставочные центры, уже давно похожие на «Макдоналдсы» типовым репертуаром, заполнены работами фигурантов из коллекции Пино до отказа. Их экзерсисами там давно уже никого не удивишь — мейнстрим.
А вот московские зрители, воспитанные ЦДХ и «Винзаводом», привыкли к совершенно иному «тяп-ляп искусству», как называлась одна из выставок интернационально известных «Синих носов», — энергичному и интерактивному.
Наши зрители уже давно воспринимают современное искусство как аттракцион, развлекающий и увлекающий, агрессивный и социально внятный. Несмотря на то что русское современное искусство искренне метафизично в той же степени, в какой западное — социально и политически активно.
И вот теперь эти зрители приходят в стерильно-стилизованный под европейские контемпорарии «Гараж», где теряются не только в огромных необжитых пространствах, разделенных мощными фальшстенами, но и в эзотерических высказываниях мастеров прекрасного, за которые с непривычки сложно зацепиться.
Понятно, «о чем», когда огромное, подвешенное к потолку сердце составлено из пластиковых вилочек и ножичков («Независимое сердце (красное) № 3» Хоаны Васконселуши) или же терракотовая модель сгоревшего автомобиля без колес воткнута в пол («Практика нулевой терпимости» Аделя Абдессемеда).
Но вот соседнее «Жертвенное сердце» Тима Нобла и Сью Вебестер, расцвеченное лампочками, или искусственный лотос, окруженный алюминиевой посудой («Дорога домой I» Субодха Гупта), не говоря уже о четырехчастной видеоработе Билла Виолы «Идя домой», вызывали вопросы.
Это я реальные отзывы посетителей выставки транслирую, которые ходят по «Гаражу» и сыплют вопросами как заправские почемучки. Девушки заходятся в восторге, а потом переспрашивают, что означают эти горы гниющего сала или домашние животные, заключенные в плазменные экраны.
Разумеется, при желании и минимальной арт-подготовке можно придумать любые трактовки и пустым круглым рамам («Настенная роспись» Аделя Абдессемеда), и лабиринту из перевернутых диванов и стульев, оказывающихся набором тибетских барабанов («Танцующее тело — Барабанящий дух» Чен Женя и Дзюэ Чань), но при первом взгляде на них возникает ступор.
Несмотря на все кураторские усилия, распределившие экспонаты по тематическим разделам («Войны», «Глобализация», «Общество спектакля» и финальное «Время для размышления») и тактично расставившим инсталляции в режиме возникающего диалога. Однако каждый объект говорит здесь о чем-то своем. Причем на непонятном языке.
На непонятном языке
Если обсуждать не форму работ, но их обобщенное содержание, то название экспозиции — «Определенное состояние мира?» — готовит нам бесчеловечный микс из агрессии, разобщенности (некоммуникабельности), стирания всех граней и размывания каких бы то ни было отличий, национальных или же половых.
Нам привезли фотографии женщины, превращенной в трансвестита, и двойников (Хичкока — на видео Гримонпре и художника Каттелана), свидетельства пыток и истязаний, расплавленные динамики, подвешенные к потолку, и мультипликационных человечков, афиши к несуществующим фильмам, запахи гниения и мультяшку, заброшенную в космос.
«Реальности больше нет» — говорит картина-плакат, стоящая на входе в основной раздел экспозиции напротив ванны, в которой постоянно работает холодный душ. Из-за всего этого ужаса чучело страуса в натуральную величину прячет свою голову в асфальт пола.
Вспоминая слова Ренаты Литвиновой, цивилизации, представленной в «Гараже», можно легко поставить ноль.
И это странное ощущение — один из главных итогов главной выставки нынешнего художественного сезона. Возникает оно, возможно, потому, что нынешнее актуальное искусство обычно жестко вписывается в конкретный контекст стерильных белых стен центров современного искусства, важнейшей составляющей которых являются сами стены.
Не в смысле покраски-побелки, но из-за приоритетов экспозиционного и архитектурного решений. Самыми главными объектами таких музеев оказываются не заключенные в них порывы и прорывы дерзновенных мастеров изящного, но сами эти хранилища, выставляющие самих себя.
Художественные коллекции являются поводом для демонстрации главных аттракционов, которыми уже давно стали сами музейные помещения. И здесь коллекция Франсуа Пино оказывается вписанной (точнее, пытается вписаться) в помещение автобусного гаража, построенного по проекту великого конструктивиста Константина Мельникова, который переигрывает нынешний мировой арт-истеблишмент подчистую.
Мельников и Шухов. Москва и москвичи
Вообще надо сказать, что эти стены и эта кубатура способны переплюнуть любые кураторские и дизайнерские решения. Это очень хорошо понял Илья Кабаков, соорудивший внутри «Гаража» фальшивый музей со своими дополнительными стенами, полом и потолком.
Замкнутый, клаустрофобический лабиринт его «Альтернативной истории искусств», лишенной окон и выходов вовне, позволял сосредоточиться на единственной воле одного художника.
Для экспонирования «Определенного состояния мира?» все эти локальные кабаковские пространства, со стороны казавшиеся средневековой Мединой, снесли, оставив куковать гигантские игрушки Пино под роскошной техногенной красотой конструкцией шатра инженера Шухова.
Впрочем, дело даже не в величии конструктивистского замысла, размывающего впечатление от островков евроремонта, но и в городе, что вокруг. Москва — странное место, способное сделать любой, даже самый исключительный культурный жест обыденным и само собой проходящим.
Дело не в том, что «москвичи зажрались», но в бешеной энергетике столичного мегаполиса, ежесекундно в режиме реального времени транслирующего такое состояние мира, что мало не покажется. И тут никакие фальшстены не помогут, не защитят.
Издания и новостные порталы захлебываясь пишут о «небывалой выставке» и «уникальной концентрации интернациональных звезд», но, как бы ты ни был заинтересован в саморазвитии, любые, даже глобальные экспозиции существуют здесь будто бы для галочки.
Все-таки внутренняя Неглинка козырного московского интереса, способного захватить и увлечь, странно петляет по прихотливой логике своего рисунка и редко выходит на поверхность.
Оказывается, что событие, для того чтобы стать событием, не должно быть доступным. Нужно планировать поездку, копить деньги, заказывать билеты и собирать чемоданы, чтобы оказаться наконец, например, в Венеции, где мы, мы сами, вырванные из обыденного, бытового контекста, способны полностью отдаться под обаяние и мощь представленных на биеннале артефактов.
А когда искусство, даже и самое передовое и уникальное, приходит к нам домой и оказывается способом проведения воскресного досуга, то даже самые монументальные творения проглатываются непережеванными.
Хотя для подтверждения или опровержения этой гипотезы нужно было бы привезти в Москву скульптуру одного из главных любимчиков Франсуа Пино — монументалиста Ричарда Серры, создающего гигантские многотонные загогулины из бронзы или стали.
