ДОДИН ПЛЮС. Спектакли-долгожители («Братья и сестры» и «Бесы») ветшают идеологически, но не формально. Форма по-прежнему безупречна, а вот идеи превращаются в набор штампов.
Московские гастроли Малого драматического театра еще раз доказали простую мысль, что иному спектаклю нелишне прожить долгую жизнь и даже состариться. О спектаклях с историей редко пишут. Самое главное давно уже сказано, и вообще, театр — продукт скоропортящийся, время в нем скорее отнимает, чем прибавляет. Пристальное внимание критиков уготовано спектаклям свежим, премьерным. Жизнь спектакля во времени отслеживает зритель, фанатично преданный любимому театру. Изредка тем же занимаются театроведы, но и они чаще ограничиваются вздохами о прекрасном прошлом.
Тем не менее театральная повседневность состоит не только, да и не столько из премьер. Обычный зритель, как правило, боится рисковать, идет на проверенное временем.
Вот и в рамках недавно завершившегося большого гастрольного турне «Спектакли Льва Додина в Москве» были показаны два спектакля-легенды: «Братья и сестры» (1985) и «Бесы» (1991). Именно их и посетила самая неслучайная и самая мотивированная часть зрителей.
Пустота из воздуха
Масштабность замысла и его реализации сделала эти спектакли легендарными. «Братья и сестры» по одноименному роману Федора Абрамова — дилогия длиной шесть часов.
Достоевских «Бесов» играют в трех частях целых восемь часов. Все части играют в один день, одну за другой, — поначалу их всё же разбивали, щадили зрителя.
Это уже вызов и одновременно отбор «своих» — тех, кто готов выйти из реальной жизни на целый день, подарив его театру.
Постановки Льва Додина принципиально литературоцентричны. Каждый спектакль является результатом долгой, часто многолетней работы актеров и режиссера с произведением.
Додин обращается с литературой традиционно, где-то архаично, сразу же проникая за поверхность текста в мир смыслов, идей и образов — туда, в условный мир произведения, чтобы безусловно и лично к нему приобщиться.
Фактура текста может попасть в центр внимания только в качестве речевой характеристики персонажа. В театре Додина играют историю, играют психологию и никогда не играют текст.
Может быть, ясно это стало только сейчас, когда мы воспринимаем эти спектакли на фоне того, как работают с повествовательной прозой в театре Алвис Херманис («Соня»), Миндаугас Карбаускис («Как я умирала», «Рассказ о семи повешенных», «Счастливая Москва»), Сергей Женовач («Захудалый род», «Битва жизни»).
Для них принципиально наличие повествующего и воспринимающего субъекта. У Додина же никогда нет оценочной дистанции (не говоря уже об иронии) по отношению к авторскому высказыванию, он верит ему безгранично и преданно.
Это театр не интеллектуальный, но сущностный. Тогда, в середине 1980-х и начале 1990-х, это было особенно востребовано — как альтернатива бесконечному лицемерию медленно отмирающей эпохи.
В случае с «Бесами» главная интрига заключалась, пожалуй, в том, как прозвучит и будет ли расслышано сегодня режиссерское высказывание, бывшее политически заостренным на закате перестройки.
В спектакле Додина главной стала тема грядущей революции, которую — от безделья, социальной и культурной неукорененности — вершат русские разночинцы под руководством главного самозваного беса Петра.
В спектакле опущена ключевая для Достоевского проблема отцов и детей, вопросы исторической и культурной преемственности.
Олицетворенные персонажами «безумные идейки» вырастают в спектакле Додина будто из воздуха. У Достоевского за текстом — эпоха, бурлящая, взрывающаяся живыми голосами. У Додина за сценой — пустота.
Мысль народная?
После окончания «Братьев и сестер» зал, не сговариваясь, встал и аплодировал, не переставая, двадцать минут. Наверное, это было главным событием гастролей — такого зала и такой реакции не было на других спектаклях.
Интересно понять, что же объединило в едином порыве сегодняшних зрителей спектакля. Абрамов и Додин открывают проблему взаимоотношений частных судеб и большой истории ключом романа, а не эпопеи.
Здесь много массовых сцен, но все они происходят в одном и том же месте — в селе Пекашино. Безличная большая история — где-то далеко, за сценой, она откликается только в звучащем из репродуктора сталинском обращении «Братья и сестры!» да в кадрах кинофильма «Кубанские казаки», который идет в сельском клубе.
История растворена в судьбах героев: это именно то, что в итоге их калечит, заставляет сначала терпеть и претерпевать, а потом незаметно смиряться, опускаться, идти на сделку с совестью.
Неслучайно отсутствие в спектакле красивого финала. Он принципиально невозможен, как нет его в жизни и не было никогда.
Отказ от всеобъемлющих объяснений и оправданий, обрамляющих метафор и символов придает спектаклю особую подлинность и честность. Главная его особенность — многофигурность (в «Братьях и сестрах» занято больше 50 актеров).
Это многолюдье очень важно для концепции спектакля: практически нигде и никто из персонажей в «Братьях и сестрах» не остается наедине с самим собой, всё происходит на людях.
Идиллическому топосу противостоит в спектакле исторический — фатальный, необратимый, неразрешимый.
Для сегодняшних зрителей сущностный подход к философской проблематике («Бесы») оборачивается набором общих мест и культурных штампов.
Напротив, честный историзм, не боящийся пафоса, вызывает сильнейшую эмоциональную реакцию, готовую обернуться гражданским подъемом. Координаты, для многих остающиеся на прежних местах, за 20 лет едва ли не превратились в свои противоположности.
Итог предсказуемый, но в силу своей наглядности поучительный.
