Зачем же нужна философия? И почему она не является просто одним из многочисленных разделов «культуры», которые можно перетасовывать так, как удобнее с точки зрения оптимизации государственного культурного хозяйства? Мне представляется, что отвечать на этот вопрос можно в рамках двух основных стратегий, каждую из которых я здесь опишу понятием-метафорой.
- Если кто скоростью ног одержит победу [в ристаньи],
Иль в пятиборьи — там, где Зевса священный удел,
У Писийских брегов в Олимпии — или в боренье
[В первые выйдет], а то — в тяжком кулачном бою,
Иль в состязаньи ужасном, которое кличут «панкратий»,
Сразу в глазах горожан станет он много славней,
Станет сидеть впереди на видном месте в агонах,
Станет паёк получать он за общественный счёт
От государства, на память дадут ему ценный подарок.
Кони его победи — то же получит сполна!
Хоть не достоин того он, что я, ибо лучше, чем сила
Мужей или коней, наше уменье (σοφίη) [стократ].
Вздорен обычай сей, право, и несправедливо к тому же
Силу предпочитать мудрости [нашей] благой.
Ксенофан из Колофана (перевод А. Лебедева [DK, B2])
…Среди тех, кто догадывается об этом [научно-философском. — В.К.] стремлении, всегда должно господствовать уважение к нему, а среди тех, кто мог бы его подавить, — боязнь.
Вильгельм фон Гумбольдт. О внутренней и внешней организации высших научных заведений в Берлине
Ситуация вокруг здания Института философии инициировала широкое обсуждение. Для постороннего может показаться, что даже слишком широкое.
Но удивляться не стоит — мы скоротечно переживаем процессы, которые в странах с более спокойной историей заняли столетия. На протяжении большей части XX века отечественные философы были освобождены от необходимости доказывать кому бы то ни было свою значимость. А вот теперь сотрудники ИФ РАН пытаются подобрать для руководства страны доводы , объясняющие историческую и прагматическую неверность принятого решения о передаче здания Института философии ГМИИ им. А.С. Пушкина.
Даже при беглом знакомстве с дискуссией заметно, что в связи со зданием на Волхонке обсуждается не один, а целая группа вопросов. Самое меньшее три:
1) о философии,
2) об академическом институте философии,
3) об Институте философии на Волхонке.
Обсуждение далеко от нормального рационального режима — за всяким словом прочитывается прямолинейная прагматика. Получается не обсуждение, а лихорадочное построение легитимаций: то или иное высказывание по вопросам № 1 или № 2 выступает лишь как «за» или «против» по вопросу № 3. Например, когда К. Мартынов поднимает вопрос № 2, это воспринимается как определённая позиция по вопросу № 3.
Конечно, это не рациональный режим обсуждения, но всё же от участника дискуссии ожидается, что он будет учитывает реальный контекст своей реплики.
Знакомство с дискуссией показывает, что отечественное философское сообщество не может прибегнуть к надёжной рациональной легитимации своей фактической практики (к каковой относится и местопребывание главного академического философского учреждения). Одни аргументы выглядят совсем уж беспомощно, за другие просто стыдно и неловко — уж лучше, право, никакой активности, чем такая. На фоне этого многие высказывания посторонних интернет-публицистов в блогах, apn.ru, russ.ru выглядят намного ярче и убедительней.
Реалист скажет: «О чём вы говорите, какие аргументы?! Это вопрос лоббирования, и сложившаяся ситуация означает только одно — у музея лобби более сильное, чем у института». Возможно, но других способов повлиять на ситуацию у нас нет. И даже если повлиять не удастся, опыт проговаривания определённых вопросов очень важен. Ведь вопрос «Wozu noch Philosophie?» (так назывался инициировавший известную немецкую дискуссию доклад Адорно 1962 года) серьёзно в нашей философской и, шире, научной среде не дискутировался. Комфортно жилось и без этого — культурная инерция советского периода сохраняла за философией определённую позицию не только в науке и образовании, но также в местоположении. Но мы уже не в СССР — добро пожаловать в реальный мир!
***
Обозначу свою идеологическую позицию. Без всяких околичностей здесь она определяется как ангажированная. Я являюсь членом философской корпорации и заинтересован в том, чтобы эта форма жизни, включая её профессиональные формы, сохранялась и процветала. Философию я считаю захватывающим предприятием человеческого духа, а принадлежность к «идеальному сообществу» философов — почётным. (Замечу ради полноты этой аргументации, что эта позиция вовсе не предписывает давать положительный ответ на вопрос № 2.) И это моё отношение к философии должно помимо прочего по возможности фиксироваться также на символическом уровне. К такому символическому порядку hic et nunc относится местопребывание Института философии в доме на Волхонке. Коль скоро Институт философии существует, он должен располагаться в достойном месте! Достоинство профессии должно быть защищено — и это именно тот случай.
Наконец, есть и сугубо лирические, приватные мотивы, связанные с этим зданием. Я бы не счёл возможным их приводить, но, как оказалось, подобные высказывания встречаются на публичных площадках (А. Ашкерову, видите ли, кажется, что там «люди сливаются со стенами»). Так вот, хотя я никогда не работал в Институте философии, меня связывает с этим пространством комплекс позитивных эмоций и воспоминаний о конференциях, семинарах, защитах и т.д. И я ценю возможность иногда заглянуть в Институт философии, поздороваться с Нелли Васильевной, пообщаться с Валерием Александровичем, Александром Леонидовичем и другими обитателями «жёлтого дома». Мне также известно, что с Институтом философии связаны эмоции и воспоминания множества людей, живущих в разных уголках нашей страны, — здесь они были аспирантами, здесь защищались, здесь бывали на конференциях, здесь случались важные для них встречи. Переместить ИФ РАН значит лишить «места памяти» не только сотрудников института, но и огромное число других людей, судьба которых пересекалась с этим домом. Исходя из этого, я полагаю, что проблема «слияния людей со стенами», обозначенная упомянутым автором, — это проблема не института, а его частная социально-психологическая проблема. Нечего даже и добавлять, что для людей, которые работают в институте, сами стены этого заведения обладают куда большей значимостью, чем для меня как гостя этого учреждения.
Таков мой идеологический и лирический самокомментарий. А теперь перейдём к существу вопроса.
***
Следует средствами публичной аргументации объяснить гипотетическому бюрократу, почему философское учреждение — Институт философии — имеет право на определённую привилегию по отношению к другому госучреждению. Ведь гипотетический бюрократ, которого мы будем считать рациональным, ясно видит дилемму. А она явно не в пользу Института философии. С одной стороны (насколько это я себе поверхностно представляю), речь идёт о создании в центре Москвы музейного пространства, которое заведомо интересно для сотен тысяч людей. С другой стороны, речь идёт о сохранении на своём месте Института философии, который a priori для такого числа людей неинтересен. С массовой культурно-просветительской точки зрения, с точки зрения «общего блага» нашему бюрократу, который, мы уверены, думает только о народном благе, даже колебаться на стоит — музей, однозначно!
Единственная возможность склонить чашу весов в пользу института — аргументировать в пользу его определённой культурной привилегии, которая должна быть весомей, чем удобство множества людей, полученное от открытия нового музейного пространства на Волхонке. Иными словами, для философов в данном случае неизбежна стратегия академических «мандаринов». В этом, кстати, нет ничего нового. Два эпиграфа к этой статье ясно дают понять, что философия от самых своих истоков борется за подобные привилегии.
***
Прежде чем перейти к позитивной части, сделаю одно критическое замечание. Дело в том, что апологеты института прибегают к одному аргументу, который, на мой взгляд, заведомо обрекает их на неудачу. Этот аргумент замечателен также тем, что проясняет некую сущностную особенность современной российской философии. Вот три высказывания апологетического типа:
«На совещании руководства страны с учёными-гуманитариями в Ново-Огарёво (июнь 2007 года) нас, философов, призвали занимать более активные позиции в мире. В ответ Институт философии РАН разработал и реализует целую программу».
«Нельзя такой стране, как Россия, жить без собственной философии! Такая перспектива лишает нашу страну даже просто смысла существования, обрекая на окончательное расчленение и превращение в сырьевой придаток».
«Вы всегда можете сказать, что все эти тонкости — побоку, что читать Платона — не мешки ворочать и что трудовому народу вся эта дрянь не нужна. Согласен, не нужна. И я соглашусь. Но в таком случае народ, который с этим согласился, рано или поздно будет таскать мешки для тех народов, которые находят время на чтение Платона».
Все эти высказывания сходны в одном: философия — это нечто полезное для страны или народа. Если прибегнуть к традиционному шаблону, тогда получим: философия — это служанка страны (или народа, как в последней формулировке). Но если «национальная польза» (ну, например, такая: философия нужна, чтобы не таскать мешки, работая на другие народы) объявляется главной ценностью философии, если философия готова по первому призыву «руководства страны» осуществлять масштабные культурные программы, то дело, мне кажется, заранее и полностью проиграно.
Ибо это означает, что философия осталась тем, чем она и была в советское время, — идеологической обслугой власти. Кто реально решает, что сейчас полезно для страны и народа? Конечно, демократически избранное руководство. Если же политическое руководство и правительство решило, что изобразительное искусство и музейное дело на данном этапе важнее, чем философская деятельность, то так тому и быть. Дальнейшее обсуждение вопроса лишено всякого смысла. Такой, так сказать, самоограничивающий национальный утилитаризм заранее подчиняет российских философов любому бюрократическому решению.
На философском жаргоне эту особенность можно определить как «отсутствие способности к трансцендированию». Эта замкнутость философского горизонта на национальный интерес аналогична той проблеме, которая столько времени обсуждалась применительно к Русской православной церкви. Речь идёт о безграничной государственной лояльности. Но РПЦ в постсоветский период смогла преодолеть эту безграничную лояльность (в духе известного § III.5 «Основ социальной концепции РПЦ» ). А вот философия, похоже, не только не смогла, но даже ясно пока не осознала её наличие. Можно и не напоминать, какую роль в философии играет ценность автономии, условием которой и является в том числе трансцендирование границ национальной пользы. Именно такой автономной опоры сейчас и недостаёт защитникам института.
***
Зачем же нужна философия? И почему она не является просто одним из многочисленных разделов «культуры», которые можно перетасовывать так, как удобнее с точки зрения оптимизации государственного культурного хозяйства? Мне представляется, что отвечать на этот вопрос можно в рамках двух основных стратегий, каждую из которых я здесь опишу понятием-метафорой.
Философия — это Традиция. Она представляет собой один из базовых историко-культурных стержней нашей цивилизации. В этом отношении философия является даже более фундаментальным элементом, чем, например, христианство (просто хронологически). Уважение к философии свидетельствует об определённом выборе, который включает Россию в ойкумену той цивилизации, которую грубо можно назвать западной. Это означает также, что философия является неотъемлемым элементом образовательной системы этой цивилизации (а именно университетского образования).
Философия — это Разум. Именно философия является носителем базовых стандартов рациональности. Понятия «разум» и «рациональность» не нужно понимать здесь плоско, как отсылку к определённой, просвещенческой парадигме рациональности. Речь идёт обо всём многообразии рациональных норм, действующих в различных сферах теоретической и практической деятельности. Философия эксплицирует и кодифицирует эти нормы, определяя возможности и границы рациональной коммуникации и рационального взаимодействия, а также своими средствами позволяет человеку разумно ориентироваться в окружающем его мире. Не уверен, что понятие теоретического мировоззрения, о котором пишет Александр Никифоров, удовлетворительным образом описывает совокупность тех стандартов рациональности, с которыми имеет дело философия, но это уже специальный вопрос. Но описанное А. Никифоровым «теоретическое мировоззрение» — это, разумеется, одна из возможных трактовок философии в указанной здесь рациональной ипостаси.
Эти два направления — Традиция и Разум — и задают, на мой взгляд, коридор возможных стратегий аргументации, детализация которых и образует набор независимых, автономных аргументов, которые могут позволить философии рассчитывать на определённые культурные привилегии.
Есть, правда, ещё один тип аргументов, которые могли бы помочь Институту философии в данном случае. К сожалению, мы не слышим голосов протеста, раздающихся не от представителей профессионального или околопрофессионального сообщества, а от «образованных горожан». Для которых Институт философии мог бы, конечно, стать удобной и интересной коммуникативной площадкой. Но почему-то ей не стал. А их голос, хоть и не велик числом, мог бы оказаться чрезвычайно влиятельным.
Когда, напомню, «наезжают» на магазин «Фаланстер», за него готово вступиться множество самых разных людей и институций. Потому что магазин является неким коммуникативным интеллектуальным узлом городской жизни. А вот Институт философии явно не использовал своё пространственное преимущество для того, чтобы стать чем-то подобным интеллектуальному коммуникативному центру. Символических жестов вроде установки памятника Вл. Соловьеву явно сегодня недостаточно, чтобы закрепить за собой здание. Но надеюсь, если институту удастся отстоять помещение, он сможет решить и эту задачу.
