Гиперэффективность правительства России в борьбе с безработицей в 2009—2010 годах приводит не к гордости за социальный блок Белого дома, а в глубокий пессимизм. Ещё никогда в истории современной России номинально столь дешёвые победы не скрывали столь высоких рисков долгосрочной потери перспектив, и дело не только в безработице.
Занятость против здравого смысла
Это выглядит уже не столько радостно, сколько нелепо. Октябрь станет шестым по счёту месяцем 2009 года, когда в разгар кризиса в России снижается уровень безработицы. На 21 октября число зарегистрированных безработных в России составило 2,015 млн человек, и есть все шансы, что официальная безработица в стране всё же упадёт, хотя и ненадолго, ниже показателя в 2 млн человек. Для тех, кто не доверяет этому показателю: обследование Росстата по методологии МОТ на конец сентября показало — безработных в России в том же смысле, что, например, в США (более 10%), на этот период было 7,6% от экономически активного населения. Причём, вопреки всем прогнозам, всплеску теневой занятости в неформальном секторе, чувствительному росту числа фактических банкротств в малом бизнесе, сокращению населения и прочим факторам, играющим против, численность экономически активного населения некоторое время даже росла.
Июньский доклад Всемирного банка по России не исключал численность безработицы по МОТ к концу 2009 года в 13%. Очевидно, что теперь стоит исключить. Даже если предположить, что сезонный всплеск занятости, в России обычно приходящийся на сентябрь и связанный преимущественно с летним спросом на неквалифицированную рабочую силу, чисто административными методами сдвинут на октябрь-ноябрь, ожидать даже 10% безработицы по МОТ к новому году нет оснований: до кризиса всплеск к зиме давал около 0,5 процентного пункта прироста безработицы.
Пусть эта цифра удвоились — учитывая, что до конца 2009 года существенные потрясения эндогенного характера в экономике не ожидаются, трудовой рынок России будет иметь дело максимум с 8,5% безработицы по МОТ. Это лучше, чем самый оптимистичный прогноз Минздрава в феврале этого года — 10%.
В любом случае кризис своего чёрного дела на рынке труда не сделал: текущие показатели безработицы — на уровне октября-ноября 2008 года. Кризиса на рынке труда не было — он его почти не заметил, лишь чуть напугал для тонуса.
Бесплатный суп по сходной цене
Понятно, что чудес не бывает. Стоит, конечно, принимать во внимание предупреждения Ростислава Капелюшникова из ГУ-ВШЭ (пожалуй, лучшего сейчас эксперта в этой области). Он объясняет особенности российского трудового рынка, позволяющие нарушать экономике эмпирическое наблюдение «2% спада ВВП стоят 1% роста безработицы» (в соответствии с этой логикой в России «предполагаемый равновесный» уровень безработицы по МОТ на сентябрь 2009-го — около 13%).
Тем не менее столь яркого подтверждения уникальности рынка труда в России не ожидал и он. Формальный ответ на этот вопрос удивителен. Всё, чем можно фактически объяснять парадоксальное снижение безработицы при обвале промышленного производства в 2009 году, — меры, предпринимаемые Минздравом и его подразделением, Рострудом, через региональные власти. Несмотря на то что программа борьбы с безработицей де-факто стартовала лишь в июне 2009 года, да ещё и, как жаловался социальный вице-премьер Александр Жуков, не во всех регионах, сработала она, ну и, разумеется, совместная неустанная деятельность федеральных и местных властей, не мытьём так катаньем заставляющих работодателей отказываться от программ сокращения персонала. Закончилось всё это эпическим вояжем генпрокурора Юрия Чайки по всем семи федеральным округам на предмет поиска нарушителей трудового законодательства в августе 2009 года. Но, заметим, и Жуков, и Чайка, и министр здравоохранения Татьяна Голикова, и даже новый глава Роструда Юрий Герций прибавки к жалованью за свой подвиг не получили. Борьба с безработицей формально обойдётся государству в 77 млрд рублей — сюда входят и увеличенные пособия по безработице, и стоимость «временных работ», на которых летом 2009 года (да, вероятно, и сейчас) трудилось около 1,6 млн человек. Фактически это нисколько. В ноябре 2008 года за такие деньги (чуть более 2 млрд долларов) удерживать безработицу в России на год не взялся бы и Анатолий Чубайс.
И всё же небывалое бывает. Конечно, Минэкономики по-прежнему предупреждает, что опасность никуда не делась — возможно, пик увольнений в России придётся на первую половину 2010 года. Того же опасается и глава ассоциации не существующих в России как политической силы профсоюзов, ФНПР, Михаил Шмаков, требующий благоразумно удвоения сроков выплат пособий по безработице. Но осторожность и пессимизм в России многим предписаны штатным расписанием. Мне же не предписано ни то ни другое. Однако и мне предстоящий резкий всплеск безработицы в первом-втором кварталах 2010 года кажется надуманным. Все расчёты, дающие этот эффект, предполагают дальнейшее снижение рентабельности у работодателей и рост банкротств. Первое маловероятно по текущим трендам в российской и мировой экономике, второе — по опыту прошлых месяцев: банкротств правительство России боится пуще безработицы.
Однако гиперэффективность правительства России в борьбе с безработицей в 2009—2010 годах меня приводит не к гордости за социальный блок Белого дома, а в глубокий пессимизм. Ещё никогда в истории современной России номинально столь дешёвые победы не скрывали столь высоких рисков долгосрочной потери перспектив.
Нет, записывать меня в социал-дарвинисты не надо. На индивидуальном уровне лучшее — враг хорошего, и редко кто делает правильный выбор в пользу лучшего. Отсутствие на улицах Москвы в октябре 2009 года очередей за бесплатным супом меня радует хотя бы в силу иррациональности практик корпоративного управления в России — в этой очереди и мне, как представителю серьёзно пострадавшего от обвала сектора СМИ, уготовано отнюдь не почётное место. Но у достижений на рынке труда в 2009 году есть несколько неочевидных измерений, которые могут быть противнее этого супа.
Золотая офисная осень
Сначала о более или менее измеримом. Большая часть достижений в борьбе с безработицей достигнута стремительным сокращением производительности труда в России в противовес всем трендам 2002—2008 годов. Речь не идёт, впрочем, только о формальных показателях, объёмах выработки продукции (товаров, услуг) на одного сотрудника. Вопреки всем предположениям, экономический кризис 2008/2009 года существенно снизил конкуренцию на всех рынках. Большинство сил управления были в этот момент переориентированы не на рост производительности труда, а на сохранение текущих долей рынка компаний, их структур и потенциала.
Де-факто в стабилизацию на рынке труда огромный вклад внесло замораживание по состоянию на середину 2008 года всех новых корпоративных проектов. Размораживание их даже при благоприятной конъюнктуре — вопрос многих месяцев и нескольких лет: кризис начался слишком резко и неожиданно, чтобы принимать стратегические решения о развитии компании, все предпочли шоковую заморозку своего бизнеса на текущем уровне.
Требование государства ни в коем случае не сокращать изрядно раздутый на пике нефтяных цен летом 2008 года персонал отлично совпадало с этой стратегией: набранные к этому моменту команды под самые фантастические проекты за многие месяцы «междувременья» уже встроились в текущий скучный бизнес компаний, уменьшив нагрузку на старых сотрудников, — не всякий менеджер сможет теперь легко дезинтегрировать их из трудовых коллективов. Там они уже свои. Несложно понять, что возврат к производительности труда на уровне 2005 года без внятных мотиваций её повышения — вялотекущая катастрофа для всех, кто ожидает экономического роста не в 2012 году, а в более долгосрочной перспективе. В эту ловушку уже попадала Европа в 70-е. Выйти из неё толком удалось лишь после кризиса 1990—1992 годов.
Второй, менее очевидный итог происходящего — массовая потеря российскими бизнесами фактических собственников, способных принимать стратегические решения и в будущем. Уже упоминавшийся выше панический страх правительства перед самим словом «банкротство» накладывается на другие факторы, определяющие вымывание собственников как класса. Это и масштабный передел собственности между старыми владельцами, стратегическими кредиторами, банками и государством, и нередкий уход «в подполье» без признания персонального банкротства акционеров — физических лиц (подобных полузаброшенных бизнесов, сотрудники которых не могут сейчас сказать, кто их владелец и где он решает свои проблемы, становится всё больше, а бизнес живёт и работает по инерции и отлаженным до кризиса схемам). Наконец, это и нередкая апатия акционеров перед лицом неизбежного и неотвратимого — во многих отраслях возможность продажи бизнес-активов просто отсутствует, ликвидация компании выглядит нецелесообразной: агония таких структур может длиться годами.
«Клинические смерти» в корпоративном секторе также эффективно замораживают занятость, заодно снижая потенциал роста всего рынка: общее решение о капитуляции, которое бы высвободило рынку ресурсы, в том числе трудовые, принимать некому. В этом смысле призраки корпораций — аналог призраков постсоветской промышленности в 1994 году. Не на всех тогда хватало даже «красного директора», нередко госдиректор был обыкновенный «синяк», умеющий морочить голову окружающему миру лучше, чем что-то делать вообще. Но привычка, как свидетельствовал поэт, — «замена счастию»: многие трудились на этих предприятиях фактически бесплатно, ожидая светлого будущего, пока настоящее не хватало за глотку — иногда слишком поздно, чтобы что-то менять по существу.
Ещё одно неочевидное следствие подвигов правительства на трудовом рынке — переход к модели долгосрочной занятости. Благополучно пережившие кризис 2009 года сотрудники компаний теперь навсегда запомнят, что трудовой стаж лучше, чем призрак высокой зарплаты. Продолжающееся с начала 2009 года снижение реальных располагаемых доходов населения пока не слишком велико и не ожидает быть драматическим в 2010 году, чтобы изменить ситуацию. Умеренное сокращение зарплат в 2008 году и замораживание их номинала в большинстве компаний, как это предполагается сейчас, на 2—3 года вперёд в сочетании с практически гарантированно низкой инфляцией в 2010 году (во всяком случае, нет оснований ждать её выше 7—8%, если ЦБ и Белый дом не сделают фатальных ошибок, которых они не делали в 2009-м) делают главной заповедью российского наёмного рабочего лапидарное «от добра добра не ищут». Как это отразится на реализации новых проектов в условиях крайне медленного оживления экономики в 2010 году, очевидно и предсказуемо. Их будет меньше, чем можно было бы ожидать.
Равное распределение умеренности
Намеченное на 2010 год существенное увеличение пенсий при медленном падении доходов основной массы населения приведёт к давно чаемому большей частью населения в России эффекту — сокращению социального расслоения и, как следствие, быстрому сокращению мотиваций, по крайней мере для части населения, к конкуренции на рынке труда. У этого явления, как и у всех ранее указанных, могут быть крайне интересные и перспективные следствия. Например, я уверен, что следующий состав правительства России будет не в пример больше, чем нынешний, ориентирован на социал-демократические ценности в европейском понимании. Это уменьшит спрос на импорт рабочей силы и может сократить социальную напряжённость по отношению к мигрантам — ниш для них станет меньше. Есть и другие следствия, которые большая часть общества назовёт благом.
Впрочем, это не заменит главного: общественные настроения меняются в сторону «стагнации в умеренном процветании» чрезвычайно быстро, выход из этого состояния крайне сложный и болезненный. В первую очередь для самого общества, поскольку чреват «отложенными эффектами» самого непредсказуемого свойства, от молодёжных бунтов до изменений в демографической ситуации, в массовой культуре, в политической сфере. Нигде и никогда такого рода почивание на лаврах в экономиках мира в XX веке не заканчивалось спокойно, хотя внешне всё выглядело на загляденье хорошо.
Впрочем, и до этого ещё надо дожить. Спокойствие лета 2009 года на трудовом рынке пока лишь может означать, что Россия действительно заканчивает поиски модели роста и удовлетворяется инерционным сценарием развития. И дело не в нереализуемости баснословных путинских планов-2020. Не говоря уже о долгосрочных последствиях даже краткосрочного «капиталистического застоя», никогда не бывающего приятным (у капиталистических обществ есть эта особенность — неуёмная витальность на подъёме и невыносимая тяжесть стагнации). Я до сих пор уверен, что стране по-прежнему не закрыты иные, более перспективные пути развития — вне правил умеренности.
Вопреки всем рациональным соображениям, иногда хочется воззвать к конъюнктуре сырьевых рынков — нет, лучше 30 или 300 долларов за баррель, нежели нынешние теплохладные 70—80 долларов. Кризиса было и слишком много, и слишком мало, чтобы всё закончилось так безнадёжно благополучно. Это касается не только рынка труда, но и экономики в целом. Кажется, что нас в очередной раз пронесло мимо скал. Что там было, за этими скалами?
