Вступая в борьбу за ребёнка, взрослые почти никогда не думают о самом ребёнке. Шестилетняя Полина, которую бабушка скрывала от матери больше двух лет, теперь ни на шаг не отходит от мамы. И больше всего на свете боится огромных дядей в чёрном, которые придут и заберут её. Поэтому везде ходит со своим охранником. Игрушечной собакой.
История с несовершеннолетним сыном Кристины Орбакайте известна всем. Её показывали во всех новостях, обсудили на страницах всех СМИ, сняли нашумевшую передачу «Пусть говорят», где с заявлением выступила бабушка ребёнка Алла Пугачёва. Даже в Государственной думе обсудили возможность изменения Семейного кодекса — ввести уголовную ответственность за похищение и удержание ребёнка одним из родителей.
Пока в высших кругах решается судьба одиннадцатилетнего Дени, подобные истории, согласно статистике, происходят в каждой пятой разведённой семье.
В 2007 году Ксения Филимонова привезла свою трёхлетнюю дочь Полину на выходные к бабушке, матери отца Полины, с которым Ксения была в разводе. По прошествии выходных бабушка ребёнка отдать отказалась. На звонки не отвечала, прятала девочку на даче за высоким забором, Ксению на порог не пускала.
И началось. Суды, жалобы, кассации — бюрократическая тягомотина. Первое заявление было подано 28 мая 2007 года, а окончательное решение о том, что девочка должна проживать с матерью, было получено лишь 25 марта 2008 года. Всё это время Ксения не могла увидеть свою дочь.
Но что такое постановление суда, когда в законодательстве не разработаны сопутствующие законы? Дача бабушки — частная территория, попасть на которую можно только с ордером. Приставы, потоптавшись у забора, уходили ни с чем.
Два года Ксения дежурила около дачи, музыкальной школы, куда, по словам бабушки, ходила девочка. Снова и снова подавала заявления и жалобы в официальные органы.
Забрать девочку удалось лишь силой 8 мая этого года. И тут же бабушка подаёт в суд. Надо отметить, что отец ребёнка, Павел Пушкин, всё это время девочкой не интересовался, со своей матерью не жил, на суды не являлся. Всем руководила бабушка, имея на руках доверенность от сына.
В сентябре, несмотря на 11 заключений органов опеки в пользу матери, несмотря на то что отец опять не явился на заседание (а официально суд может рассматривать вопрос о проживания ребёнка либо с отцом, либо с матерью, бабушки в счёт не идут), суд вынес решение в пользу бабушки. Ксения подала кассацию.
Мы встретились в людном месте. На всякий случай. Закон законом, но Ксения очень боится нового похищения. На встречу она приходит вместе с Полиной — они ни на минуту не расстаются.
Полина здоровается и протягивает мне игрушку.
— Это Лети, моя собачка, она будет подтверждать все мои слова. (Меняет голос.) Я подруга Полины, у меня красивый ошейник, и я умею стоять на задних лапах. Всё, что говорит Полина, — правда.
Мы располагаемся в кафе. Полина очень открытый и смышлёный шестилетний ребёнок. Она легко идёт на контакт и интересуется всем вокруг. Узнаёт, как работает видеокамера, зачем диктофон, когда принесут яблочный сок.
— У меня самая приключенческая жизнь, самая странная, самая весёлая и самая ужасная, — заявляет Полина.
— Весёлая и ужасная одновременно? — переспрашиваю.
— Весёлая — потому что я попала к маме! (Крепко обнимает маму.) А ужасная — потому что слишком много приключений, слишком уже! Раньше мне было три года, а сейчас шесть, и я долго не видела маму.
Начинает рассказывать про свою жизнь. О том, как жила на даче, что у неё есть две подружки, Соня и Женя, что у Жени есть настоящая собака. О том, что ночью боится быть одна в комнате без света.
Спрашиваю Полину, о чём она мечтает.
— Чтобы быть с мамой! А ещё я мечтаю завести маленького щеночка. У меня есть, но игрушечный далматинец. Я ему шкафчик сделала из коробки от сапог и поселила там разные книжки о стихах. А ещё я теперь делаю бусы себе и другим животным. Он это всё охраняет и учит других животных всё делать. Он у нас ответственный и хороший. Вот такого же хочу, настоящего, из зоомагазина, с ошейничком чтоб.
Полина увлекается рисованием, а я разговариваю с Ксенией.
— Я никогда бы не затеяла шумиху, но я понимаю, что, если сейчас не отвоюю Полину, потеряю её навсегда. И я готова идти до Страсбурга.
Сейчас мне пишут много комментариев в «Живой журнал» . Оказывается столько людей в похожей ситуации, некоторые десятилетиями судятся. А ещё меня много спрашивают, что же я делала два года. Мол, я бы порвала бабушку на американский флаг, сбила бы грузовиком забор, вы фиговая мать. Да если бы я сбила забор, меня бы посадили и ребёнка можно было бы видеть только в снах лет пять.
Понимаете, я хотела идти законным путём. Надеялась, что в нашей стране есть закон, который защитит мои права и права ребёнка. Два года я добивалась своих прав, я каждый день пыталась прорваться на эту дачу. Я не бездействовала!
Хорошо, что на работе меня поддерживают, я благодарна начальству. Как только мы с Полиной оказались вместе, меня перевели на один присутственный день, а так я работаю дома.
Ксения выкладывает на стол документы — две огромные стопки, если их сложить вместе, получится несколько томов «Войны и мира» в формате А4.
— Я трижды предлагала мировое соглашение. Первый раз Павел вроде согласился, но потом перезвонил и сказал, что мама против. Потом предложил встретиться со мной в офисе его адвоката. Там мне показали соглашение, по которому ребёнок проживает с отцом, а я могу его видеть только 10 часов в месяц! Органы опеки также настаивали на мировом соглашении, но опять не сошлись в пункте, с кем должен жить ребёнок. 1 апреля Павел назначил мне встречу около его дома, чтобы передать ребёнка. Я стояла там до 11 вечера — никто не пришёл. Потом он позвонил и сказал, что мы можем подписать всё что угодно, но мама ничего исполнять не будет.
Сейчас они мне не звонят и не пишут. Я же отправила ему два письма. Первое — о том, где находится ребёнок, чем занимается. А второе — о состоянии здоровья Полины. Я была в шоке от медицинского заключения — аденоиды, плоскостопие, лишний вес, подозрение на порок сердце, а ещё зубы плохие — мы лечили почти всю челюсть. Один раз, когда мне дали возможность прийти, я видела, что Полина ест. В 11 утра она ела суп, потом ела ложкой из коробки торт, а потом ей пожарили курицу.
Слушая Ксению, у меня на языке вертится только один вопрос — бабушка с папой очень богатые люди?
— Обеспеченные, скажем так. У бабушки есть недвижимость, несколько квартир в городе. За несколько дней до заседания она продавала квартиру. Будем считать это совпадением.
Спрашиваю, что она думает о возможном изменении закона, который рассматривали в Госдуме.
— Наш Семейный кодекс вообще очень расплывчатый. Если родители не договорились, дело решается судом. Но решения суда не исполняются. Никто не может вмешиваться — ни милиция, ни органы опеки, никто. Зачем в такой ситуации органы опеки — вообще непонятно.
Не могу однозначно сказать, нужно ли менять закон. Ведь его можно будет вертеть в любую сторону. Я тогда писала заявление, что ребёнок похищен, а сейчас они пишут. Хотя я ребёнка забрала до нового решения суда, когда действовало предыдущее о том, что ребёнок должен быть со мной. Но они писали. Что похитила, что организатор преступной группировки.
Новое решение вынесли на основании заключения психолога Холмогоровой, которая расписала в нём, насколько я вредна для ребёнка. При этом она меня впервые увидела на суде. Когда я спросила её, почему она не пригласила меня на беседу, ответила: «Мне это не надо, я пообщалась с папой и ребёнком». Мне не кажется, что это нормально.
— У психолога мне дали рисунок напечатанный, — встревает в разговор Полина, — и мне нужно было рассадить семью за столом. Знаете, а когда я была маленькая, я пролезала под забором — очень хотела к маме. Но тогда мне было три года, а сейчас шесть, и я уже не пролезаю.
Аккуратно спрашиваю Полину, что ей говорили, когда объясняли, почему нельзя увидеть маму.
— Говорили, что она плохая.
— Ты верила?
Полина начинает ёрзать на диване, делает вид, что смотрит в сторону, лезет под стол. Потом садится прямо и очень серьёзно говорит:
— Это страшная тема, и я не хочу на это отвечать.
Мы молчим. Ксения чуть не плачет. Потом тихо произносит:
— Она замыкается на этой теме. Это хуже, чем если бы устраивала истерики. Если бы она открыто выражала эмоции, было бы лучше.
Полина, чувствуя напряжённость ситуации, снова вступает в разговор:
— Бабушка меня настраивала, чтобы я говорила плохие слова про маму. Но я не могла говорить плохие слова. Просто не могла! Не выдерживала!
Чтобы как-то отвлечь Полину, задаю самые идиотские вопросы, которые только можно задать ребёнку, — хочет ли она пойти в школу и кем собирается стать.
— Очень хочу портфель, — тут же отвечает Полина и снова улыбается. — Розовый! Учиться — не знаю. Хочу попробовать, если не получится, ещё попробовать. А потом в институте студентом буду. А потом детским врачом, чтобы детей обследовать. Потому что дети весёлые и хорошие. Мне нравятся дети.
***
Я шла домой и думала. О бабушке, которая, видимо, считает, что Полина всегда будет маленькой девочкой и на её вопросы о маме можно просто отмахнуться. О равнодушии отца к судьбе ребёнка. О судье, выслушивающем только свидетельские показания стороны бабушки, а на решения органов опеки и слова матери не обращающем внимания. О психологе, который выносит суждение о матери, ни разу с ней не встретившись.
Но больше всего думаю о Полине. Замечательной умной девочке, которая всё понимает. О том, что будет с ней, когда она вырастет. Что она скажет бабушке, когда прочтёт мамин дневник и материалы дела. Как построит отношения с окружающими и в своей будущей семье.
Полина с мамой
