В дискуссиях о природе, причинах и последствиях глобального экономического кризиса довольно громко звучит позиция сторонников так называемого миросистемного подхода. Эта разновидность марксизма, делающая особый акцент на отношениях между богатыми и бедными странами, приобрела, как мне кажется, незаслуженный престиж. Даже убеждённые либералы попадают под обаяние имён Ф. Броделя, Й. Шумпетера и Н. Кондратьева, которых миросистемщики называют своими предтечами. Думается, будет уместным поговорить об изъянах этого учения.
Сцилла математики и Харибда истории
Моя предшествующая статья была посвящена критике регрессионных уравнений, используемых большинством современных академических экономистов. По сути, однако, она направлена не против каких-то конкретных математических методов, а против самой идеи выводить экономические законы из эмпирических данных. Данный подход не слишком осмыслен, даже если мы добросовестно пользуемся лучшими эконометрическими и статистическими техниками. Однако если мы пренебрегаем ими и вместо погружения в пучины регрессий и корреляций просто «схватываем на глазок фундаментальные исторические закономерности», получается ещё хуже. Экономист-технарь, выискивающий взаимозависимости в массиве данных, может быть смешон, но что сказать об экономисте-гуманитарии, у которого вместо массива три с половиной «исторических примера» и который, опираясь на них, выдаёт вам нарочито расплывчато сформулированные законы социального бытия?
Между тем деятели подобного рода весьма популярны, и ярким примером может служить Иммануил Валлерстайн, который сегодня, можно сказать, является кумиром российской интеллигенции. Его статьи охотно публикуют и правоконсервативный «Эксперт», и леворадикальный «Скепсис» . Главный редактор либерального «Часкора» ставит его в один ряд с такими признанными интеллектуалами, как Элвин Тоффлер и Фарид Закария. Российский президент Медведев приглашает его в качестве эксперта на Ярославский форум о глобальной безопасности. Всемирно известный экономико-теоретический энциклопедический словарь Palgrave заказывает ему статью «Периферия».
Валлерстайн знаменит прежде всего своими рассуждениями о долгосрочных факторах богатства и бедности разных государств, народов и социальных групп. Однако это не всё: у него есть и теория, объясняющая текущий экономический кризис. В сжатом виде она изложена в недавней статье, опубликованной в «Эксперте». Её содержание легло в основу валлерстайновского выступления в Ярославле, и я думаю, что это материал, заслуживающий критического разбора.
Система кривых зеркал
Концепцию Валлерстайна вкратце можно изложить так. Капитализм — это система, смысл которой состоит в бесконечном накоплении капитала. Чтобы накапливать капитал, производители должны извлекать из своей деятельности прибыль. Получение существенных прибылей невозможно без монопольного или квазимонопольного положения. Для поддержания такого положения необходима держава-гегемон, способная обеспечить стабильный миропорядок.
Однако и экономическая монополия, и политическая гегемония подвержены действию встроенных в них механизмов самоликвидации. Монополия разрушается из-за того, что на мировой рынок выходят новые производители, рано или поздно преодолевающие политическую защиту, которой пользуется монополист. Политическая гегемония разрушается из-за необходимости вести затратные войны, которые у граждан державы-гегемона вызывают недовольство, а у её противников увеличивают волю к сопротивлению. Кроме того, экономическая эффективность гегемона — в силу причин, о которых Валлерстайн не говорит, — растёт медленнее, чем у других стран.
Подъёмом и упадком монополий и гегемоний задаются два основных цикла капиталистической миросистемы. Цикл становления и разрушения экономических монополий Валлерстайн отождествляет с кондратьевскими длинными волнами. ( «Всякий раз, когда мироэкономика претерпевает значительную экспансию, мы можем выделить ту или иную относительно монополизированную ведущую отрасль. Именно производство в этой отрасли позволяет извлечь крупную прибыль и накопить большие объёмы капитала. Ведущая отрасль тянет за собой всё прочее производство, что и становится основой для общей экспансии мироэкономики. Мы называем этот период первой фазой кондратьевского цикла» , — пишет мыслитель.) Кроме того, существуют «циклы гегемонии», которые «имеют гораздо большую длительность, чем кондратьевские циклы». О них Валлерстайн говорит так:
«В мире, состоящем из множества так называемых суверенных государств, не так-то легко утвердиться в роли державы-гегемона. За последние несколько столетий это удавалось лишь трём странам — сначала Соединённым провинциям (Нидерландам) в середине XVII века, затем Соединённому Королевству (Великобритании) в середине XIX века и наконец Соединённым Штатам в середине XX века».
Примерно в 1965—1970 годах, утверждает Валлерстайн, оба цикла одновременно достигли высшей точки и повышательные фазы сменились понижательными. Сегодня же эти понижательные фазы дошли до предела и мы достигли дна. Однако, в отличие от прежних случаев, это не просто конец очередного кондратьевского цикла, за которым начнётся следующий. И дело даже не в том, что заканчивается гораздо более длинный цикл американской гегемонии. По Валлерстайну, всё гораздо серьёзнее: впору говорить о «пределах капитализма». Или, иными словами, «Шалтай-Болтай свалился со стены, и собрать его уже никому не удастся». Или, несколько более строгим и ясным языком, «вопрос уже не в том, каким образом капиталистическая система сможет исцелить свои раны и возобновить наступление. Вопрос в том, что придёт на смену этой системе, какой порядок вырастет из окружающего нас хаоса».
Итак, в тексте Валлерстайна мы видим утверждение, что капиталистическая система, просуществовав несколько веков, безвозвратно погибла. Правда, не исключено, что на смену ей придёт другая система, которая будет напоминать прежнюю некоторыми своими основными чертами — «а именно наличием иерархии, эксплуатации и поляризации». Причём последние «могут принять самые разные формы, в том числе более жёсткие, чем в той капиталистической миросистеме, в которой мы живём». Но есть и альтернатива — «мы можем выбрать радикально иную систему, никогда прежде не существовавшую, — относительно демократическую и относительно эгалитарную».
Обратим внимание на расплывчатость прогноза: Валлерстайн не даёт нам содержательного определения капитализма, и мы не сможем самостоятельно проверить, прекратил ли он существовать. Более того, поскольку всякий мыслимый мир в одних аспектах иерархичен или поляризован, а в других относительно эгалитарен, у Валлерстайна всегда останется возможность приклеить к будущей системе любой из двух ярлыков по своему усмотрению. Что бы ни произошло с человечеством. С одной стороны, нам предсказывают потрясения, по сравнению с которыми обе мировых войны и Великая депрессия малозначительны — ведь они не разрушили капиталистическую систему, а текущий кризис разрушит или даже уже разрушил. С другой — мы можем и не заметить момент, когда вместо старой капиталистической системы появится новая — «относительно более демократичная», «более жёсткая» или «напоминающая прежнюю своими основными чертами».
Однако манипулятивная бессодержательность предсказаний — не единственный и не главный недостаток доктрины Валлерстайна. Гораздо более серьёзной проблемой для концепции является путаница с понятиями «накопление капитала», «прибыль» и «монополия».
Капитальная мистификация
Что такое капитал и его накопление? В экономической литературе капиталом обычно называют ресурс, не являющийся даром природы и используемый, чтобы повысить производительность человеческого труда (см. также «Капитал»). Это любые инструменты, станки, машины, здания и сооружения, применяемые в процессе производства товаров или оказания услуг. Это палеолитическая палка-копалка и лошадка средневекового крестьянина. Это маршрутка, в который вы едете на работу, и мобильник, с которого звоните начальнику. В широком смысле слова капитал — это любые активы, которые можно обратить в средства производства. Соответственно, накопление капитала — это создание и совершенствование средств производства, позволяющее поднять производительность труда. А что называет капиталом Валлерстайн? Определения в статье нет. Остаётся думать, что подразумевался капитал в стандартном понимании учебников по экономике.
Теоретически накопление капитала может происходить и в обществе, где любой бизнес убыточен, — пусть старые предприятия деградируют, но если рядом с ними за счёт сбережений наёмных работников постоянно возникают новые, общий баланс может быть положительным. Так что прибыль здесь далеко не единственный фактор, особенно если учесть, что Валлерстайн не отграничивает предпринимательскую прибыль от процента на капитал, а бухгалтерскую прибыль от экономической. А иногда даже трудно понять, о номинальных или о реальных величинах он говорит в данном случае.
Гораздо проще было бы принять общепринятые предпосылки экономики: все люди стремятся увеличить своё благосостояние, для этого нужен высокопроизводительный труд, производительность труда обеспечивается накопленным запасом капитальных благ, а рыночная система — это такая, где частным лицам дозволяется владеть, пользоваться и распоряжаться капитальными благами. Вместо этого Валлерстайн отбирает у понятий «прибыль» и «накопление капитала» сколь-нибудь чёткое содержание, чем серьёзно затрудняется разговор по существу.
Бельгии не страшен гегемон
Вторая проблема концепции Валлерстайна в том, что многие предприниматели получают существенную экономическую прибыль даже на рынках, которые ничуть не монополизированы. Ведь «совершенная конкуренция» из учебников, когда прибыль у всех нулевая, — это далеко не то же самое, что свободная конкуренция в реальном мире. В теоретической модели совершенной конкуренции все предпочтения, технологии и издержки общеизвестны и неизменны. А в реальном мире они постоянно меняются непредсказуемым образом. Поэтому тот, кто лучше сообразит, какими они будут завтра, получит прибыль даже в условиях полностью свободного входа на рынок. Именно предпринимательское чутьё, а не мифический монополизм позволило, например, Сэму Уолтону (Wal-Mart) или Ингвару Кампраду (IKEA) заработать десятки миллиардов долларов на таком высококонкурентном рынке, как розничная торговля предметами массового спроса. Конечно, норма прибыли у них при этом минимальная, но её сумма успешно максимизируется. Валлерстайн же полагает, что без монополии не бывает не только предпринимательской прибыли, но и положительного процента на капитал.
И это не всё. В рассуждениях о монополиях Валлерстайн тоже постоянно ошибается. Например, он пишет: «В любой монополии заложен механизм её самоликвидации». Это верно в отношении монополии, которую временно получает изобретатель нового технического устройства или открыватель нового торгового маршрута. Но какой механизм самоликвидации заложен, скажем, в бельгийскую государственную монополию на железные дороги ? Она существует около полутора веков, она пережила нисходящие фазы всех кондратьевских волн, пережила упадок британской гегемонии, пережила взлёт и упадок американской гегемонии, пережила две мировые войны. Похоже, Валлерстайн несколько идеализирует капиталистическую миросистему, приписывая ей способность справиться с этой монополией. Это третья проблема его теории кризисов.
Четвёртая проблема в том, что монополии типа бельгийской железнодорожной вовсе не нуждаются ни в каких державах-гегемонах. Им вполне достаточно поддержки от своего местного правительства. Конечно, есть и противоположные примеры — британская Ост-Индская компания. Правда, если верить Валлерстайну, Великобритания стала державой-гегемоном в середине XIX века, а британская Ост-Индская компания была лишена монополии на торговлю с Индией в 1814 и ликвидирована в 1858 году, так что здесь зависимость, возможно, обратная. В любом случае примеры и контрпримеры такого рода можно приводить до бесконечности, а вот адекватно взвесить их и привести к общему знаменателю, видимо, нельзя.
Пятая проблема в том, что Валлерстайн привязывает монополизацию ведущих отраслей к случаям «значительной экспансии мироэкономики» и первым фазам кондратьевских длинных циклов. Здесь хочется задать сразу несколько вопросов, конкретизирующих смысл высказывания. Какие отрасли можно называть ведущими? Как измерять уровни монополизации? Что такое «значительная экспансия мироэкономики» и в какие периоды она наблюдалась? Если бы Валлерстайн дал на эти вопросы строго формализованные ответы и предъявил достоверный массив соответствующих данных, то можно было бы на этом массиве прогнать энное количество регрессий и <доказать что угодно>. Но такими вещами Валлерстайн заниматься не будет, он гуманитарий. Можно объявить, что монополизация — это когда повышаются цены, а экспансия мироэкономики — это когда цены имеют повышательную тенденцию. Тогда утверждение можно считать доказанным, потому что первая фаза кондратьевского цикла — не что иное, как период растущих цен. Правда, при таких определениях тезис Валлерстайна превратился бы из туманно-наукообразного в очевидно бессодержательный. Кроме того, здравый смысл подсказывает, что экспансия экономики должна быть связана с ростом производства, а монополизация — с сокращением, и не совсем понятно, как эти процессы могут происходить одновременно.
Брюки превращаются в элегантные шорты
Шестая и, может быть, главная проблема — в самих кондратьевских циклах. Явление, которое Николай Кондратьев называл «большими циклами экономической конъюнктуры», неплохо рассмотрено Мюрреем Ротбардом в работе «The Kondratieff Cycle: Real or Fabricated?». Я не могу пересказать анализ Ротбарда с должной подробностью, но главное надо отметить. Прежде всего изо всех рядов данных, которые исследовал Кондратьев, только один позволяет увидеть длинные циклы непосредственно, не будучи подвергнутым изощрённой статистической обработке. Это индекс товарных цен (см. рисунок 1).
Рисунок 1. Индекс товарных цен в Англии, Франции и США, 1780—1925 годы, 1901—1910 годы =100
Источник: Кондратьев Н.Д. Большие циклы экономической конъюнктуры
Здесь действительно можно видеть что-то вроде «повышательных волн» в 1789—1814, 1849—1873 и 1896—1920 годах, а в промежутках между ними просматриваются «понижательные волны» 1814—1849 и 1873—1896 годов. Но это касается лишь цен, а когда дело доходит до объёмов производства в натуральном выражении, «большие циклы» появляются не раньше завершения «пытки данных», как охарактеризовал Ротбард процедуру, проделанную Кондратьевым. Показатель сначала делится на численность населения, затем очищается от «векового тренда» и, наконец, выравнивается с помощью девятилетней скользящей средней. Поскольку устраняемый «вековой тренд» описывается, как правило, квадратной или даже кубической параболой и при этом данные о производстве, по признанию Кондратьева, «позволяют выявить не более чем полтора-два больших цикла», вывод о существовании длинных циклов в динамике производства вызывает естественные сомнения.
Вот, например, как выглядит график, показывающий динамику добычи угля в Англии:
Рисунок 2. Добыча угля в Англии, в тоннах на 1000 душ населения, 1855—1920 годы
Два преобразования — устранение тренда и сглаживание — позволяют полностью изменить форму кривой.
Источник: Кондратьев Н.Д. Большие циклы экономической конъюнктуры
На рис. 2 видно, что «непричёсанные» данные показывают практически постоянный и притом очень быстрый рост: за 60 лет, с 1855 по 1915 год, англичане почти утроили добычу угля на душу населения. Однако Кондратьеву надо показать, что с 1855-го по 1873-й и с 1896-го по 1915-й имела место повышательная фаза, а с 1873-го по 1896-й — понижательная. Средняя диаграмма показывает, что останется от данных, если «устранить тренд» (выраженный некой нелинейной функцией, формула которой неизвестна), а на нижней график, подвергшийся ещё и сглаживанию по методу скользящей средней, превращается… превращается в элегантную синусоиду.
По сути дела, все эти статистические упражнения призваны затушевать тот широко известный факт, что в периоды 1814—1849 и 1873—1896 годов одновременно с общим понижением цен происходил бурный рост производства и потребления всех основных товаров, имел место значительный технический прогресс и реальные доходы на душу населения возрастали одновременно с численностью населения. Этот факт неприятен и для марксистов, верующих в «относительное и абсолютное обнищание рабочего класса при капитализме», и для современных кейнсианцев с неоклассиками, для которых <дефляция немногим лучше чумы >. Однако он имел место. Более того, именно такая динамика является нормальной для классического либерального капитализма образца XIX века, а периоды повышения цен объясняются внешними факторами — сериями больших европейских войн (в 1792—1815, в 1848—1871 и 1914—1920 годах) и крупными открытиями месторождений золота (в Калифорнии и Австралии около 1850 года, на Аляске около 1897 года). Концепция Валлерстайна, в которой экономический рост невозможен без повышения цен, в этом месте сильно спотыкается.
Как периферия объела центр
Седьмая проблема в том, что Валлерстайн считает экономический подъём азиатских стран угрозой капиталистическому миропорядку. Он «ещё сильнее подрывает капиталистическую систему, резко увеличивая число людей, среди которых распределяется добавленная стоимость». Похоже, теоретик миросистемного подхода считает «добавленную стоимость» величиной, которая по мере экономического подъёма не возрастает или в рост которой азиатские страны не вносят вклада. Но если это так, то надо признать, что производство конкурентоспособных товаров массового спроса ни к добавленной стоимости, ни к прибыли, ни к увеличению богатства отношения не имеет. Либо азиатские страны разбогатели за счёт того, что подняли производительность труда, либо они остались такими же непроизводительными, как раньше, но ухитрились с помощью каких-то спекуляций отнять у развитых стран часть присвоенной ими добавленной стоимости.
Первая версия звучит разумно, а вторая абсурдно, но обе они несовместимы с ключевой валлерстайновской концепцией «периферии» — множества отсталых стран, не способных вырваться из ловушки бедности, так как в рамках международного разделения труда в капиталистической миросистеме они оказываются жертвами «неэквивалентного обмена» и обречены производить самые дешёвые и всё более дешевеющие товары. Стремительный рост благосостояния множества бедных стран (особенно на фоне стагнации некоторых богатых) разительно противоречит этой теории. Для страны, которая действительно развивается, структура её экспорта помехой быть не может. Ведь при высокой норме сбережений и относительно стабильных правилах игры, разрешающих предпринимательство и частные инвестиции, бедные страны могут быстро накапливать капитал. В результате они будут постепенно менять свою специализацию на мировом рынке, переориентируясь с трудоёмких на относительно более капиталоёмкие производства. Сегодня, когда на улице уже встречаются даже китайские и индийские автомобили, это должно быть очевидно.
На фоне названных проблем разнообразные фактические неточности в статье Валлерстайна кажутся уже мелочами. Хотя некоторые из них поражают. Как можно утверждать, что Нидерланды в середине XVII века достигли мировой гегемонии и начали навязывать всем остальным странам стабильный миропорядок? Тогдашние Нидерланды, безусловно, могли считаться великой державой, но отнюдь не силой, доминирующей над всеми остальными. Известно, что в 1664 году одна из лучших голландских колоний, Новый Амстердам, была захвачена англичанами и переименована в Нью-Йорк. В 1672 году армия Людовика XIV победоносно прошлась по Нидерландам, оккупировав полстраны и вызвав в ней большую внутреннюю смуту, в ходе которой глава правительства Ян де Витт и его брат были растерзаны разъярённой толпой. Мыслимы ли подобные события в настоящих державах-гегемонах, например в Британии середины XIX или США середины ХХ века?
Странно выглядит и утверждение о «мировой революции 1968 года», которая якобы «добилась колоссального политического успеха». Политическая революция с победителями и побеждёнными — а Валлерстайн говорит именно о такой — подразумевает смену власти. В какой стране в 1968 году поменялась власть? Разве что в Чехословакии. А также в США, где в президенты был избран Ричард Никсон. Но победу Никсона над демократами и торжество Брежнева над Пражской весной вряд ли можно считать политическим успехом тех сил, которые захватывали Сорбонну и устраивали антивоенные митинги в Америке.
Трудно согласиться и с утверждением, что распад советского блока и крах СССР в 1989—1991 годах были кульминацией «наступления правых», которые стремились «сократить все основные издержки производства, демонтировать государство социального обеспечения во всех его разновидностях». Какая может быть связь между «антисоциальной» политикой западных правых и крушением советской системы? СССР рухнул из-за того, что Тэтчер и Рейган снизили в своих странах какие-то виды социальных расходов? Или это они навязали всем убеждение, что в Советском Союзе застой? Валлерстайну следовало бы поподробнее рассказать об этом, раз уж он пишет для российской аудитории и выступает перед ней.
Что же мы видим в итоге? У концепции Валлерстайна столько проблем, что она скорее вносит путаницу, чем что-то объясняет. Она плохо согласуется с фактами, и в ней есть внутренние логические противоречия. Её ключевые понятия определены нечётко, а основные выводы и предсказания сформулированы расплывчато. Она ясна и последовательна только в том смысле, что однозначно связана с левой, марксистской, социалистической идеологией. Эта концепция осуждает свободный рынок и сулит крах любому обществу, которое попытается хотя бы в малой степени опереться на частное предпринимательство, конкуренцию и экономический либерализм. При этом Валлерстайн не уточняет, какой конкретной разновидности социализма он симпатизирует, — возможно, изложив свою положительную программу, он оттолкнул бы от себя часть аудитории. Споры внутри социалистического лагеря редко кончаются чем-то хорошим, а вот невнятные предвестия о крушении глобальной миросистемы вполне способны снискать признание у всех, кто недоволен существующим раскладом вещей.
