Элитарный форум, собравший ключевых игроков российской политической арены и местных интеллектуалов, а также премьеров Испании и Франции, не говоря уже о небывалом урожае западных интеллектуалов с большой буквы, позволил создать уникальную атмосферу разговора на равных.
Иммануил Валлерстайн, выступавший и в секции, и на пленарном заседании, возможно, был самым востребованным учёным в Ярославле. Теория миросистем сделала своего автора знаковым персонажем и фаворитом собрания с самого начала, поскольку предлагаемое им объяснение происходящего хоть и не внушает оптимизма, но даёт ту радость, которая остаётся любителям чистого знания после того, как наступает ясность. А это уже явно лучше, чем ничего.
Согласно теории Валлерстайна, у исторических систем есть определённый срок жизни, который, согласно его представлениям, коррелирует с волнами Кондратьева. В точках бифуркации, соответствующих периодам неопределённости в конце волны, даже небольшие события могут иметь огромные последствия. Современная миросистема, по его мнению, свой ресурс исчерпала.
Другая особенность учения Валлерстайна — неприятие неизбежности и определённости — тоже должна была импонировать слушателям или как минимум Дмитрию Медведеву, который, похоже, искренне пытается сдвинуть лежачий камень. Впрочем, Валлерстайн мыслит глубоко, и, когда он говорит о кризисе демократии, он имеет в виду не то, что все остальные. Его «кризис демократии» в том, что в традиционном западном понимании это слово стало синонимом спроса на равные права доступа к трём основным благам цивилизации: приемлемому доходу, качественному образованию для детей и адекватному здравоохранению, а кризис индустриальной цивилизации (точнее, заканчивающийся 30-летний цикл экономического подъёма) делает подобные равные права практически нереализуемыми даже в западных странах, не говоря уже о развивающихся. Как и другие западные интеллектуалы, Валлерстайн обращает внимание на растущий экологический кризис, противоречия между интересами «капиталистов», использующих монополии как средство накопления капитала, и государств во всём мире, на который накладывается ослабление государств. Всё это, по его мнению, обещает наступление длительной эпохи хаоса. В интервью «Частному корреспонденту» Валлерстайн не отказал себе в удовольствии побыть пессимистом.
По его словам, мы находимся не «между волнами», а в конце волны, которая ещё далека от завершения, но явно находится на спаде, в кризисной фазе. «Мы — свидетели гибели системы мира как мы его знаем и в самом начале формирования новой, очертания которой до сих пор неясны», — отметил учёный.
Отвечая на вопрос о том, понравилась ли ему конференция, гость сказал, что в дебатах не нашёл ничего особенного. «Да, они идут на хорошем уровне, но это те же самые дебаты, что и во всём мире. Я мог бы сидеть в Америке и слушать всё то же самое, — говорил Валлерстайн, всем своим видом показывая, как он устал от внимания. — Те же самые разговоры на те же темы с теми же тезисами и аргументами проходят сегодня почти в каждой стране мира».
Я спросил учёного, где, как он полагает, находится консенсус в этих дебатах. Он посмотрел на меня с интересом, но тут же сказал, что не знает. «Когда-то все были социал-демократами, а потом ветер подул в другую сторону и восторжествовал либерализм. А теперь всё возвращается».
«Может быть, сейчас у государства есть какие-то новые инструменты по сравнению с 70-ми?» — спросил я с надеждой. «Нет, новых инструментов нет. А денег, кстати, даже намного меньше», — сказал он и вежливо улыбнулся, опустив надежды народов мира до новых глубин пессимизма. На мой следующий вопрос — как в такой ситуации могут развиваться события в мире, — вопреки моим опасениям, что собеседник снова перейдёт к пессимистическим прогнозам, Валлерстайн ответил довольно живо: «Мы находимся в конце эпохи доминирования США, — сказал он, и у меня появились подозрения, почему он стал главным спикером на этой конференции, — раньше Америка контролировала ситуацию в мире полностью, но это больше не так». — «Совсем не так?» — переспросил я. «Да нет, конечно, Америка остаётся мощной силой и продолжает оказывать огромное влияние на события в мире, однако одного полюса в мире больше нет, теперь их много — наверное, штук десять. Сейчас такое время, когда каждая страна выбирает, с кем ей дружить. И каждая страна следует своим интересам. Тут некого и не за что судить. Просто все решают, как лучше дальше.
Я обрадовался, что мне удалось разговорить учёного, и решил бить в ту же точку.
— Как в таком случае развиваются отношения между Америкой и Европой?
— Европа, чтобы снова стать Европой, должна выйти из-под влияния США, ведь Америка, по сути, доминировала в этих отношениях со времён Второй мировой войны. Я всегда думал, что расширение Европы на Восток — это американская стратегия, цель которой, вероятно, состоит в том, чтобы ослабить Европу, заставляя её поглощать и интегрировать государства Восточной Европы. Помимо всего прочего, это изрядно портит Западной Европе отношения с Россией. Конечно, никто никогда не говорит об этом прямо, кроме французов, но и в Германии, и в других странах существует большая усталость от контроля со стороны Америки. Но точно так же Восточная Европа устала от того, что так много лет ей управляли из России, поэтому они мешают России укрепить отношения с Европой.
— А с кем сейчас идёт Россия? — спросил я.
— Россия сейчас думает, с кем идти — с Китаем или с Западной Европой.
— А с кем пойдёт? — попробовал я разобраться по сути.
— Не знаю, — снова улыбнулся Валлерстайн.
— А по ощущениям? — не унимался я.
— Я думаю, что с Западной Европой. Но не сразу.
— А с Америкой никак? — переспросил я, понимая, что моё время истекло, — рядом был Первый канал.
— Нет, с Америкой никак, — выдохнул он и кряхтя встал с дивана.
Фарид Закария, редактор Newsweek International, тоже был нарасхват. Его, как и Валлерстайна приходилось опрашивать за время пока оператор настраивал камеру, а звукооператор микрофон. Закария сам журналист, он смело и охотно отвечал на вопросы Russia Today и собирался принять на грудь ещё одну бригаду журналистов.
— Как вам конференция?
— Очень хорошо, — сказал он. — Люди говорят о том, куда идёт Россия или куда должна идти, некоторые говорят — слишком медленно, другие говорят — быстрее нельзя. Говорят, есть западная модель, а есть китайская. Но я не верю в китайскую — у них слишком всё сильно зависит от власти.
Плохой царь - хороший царь. Да, в последнее время экономика растёт, но это та же самая политическая система, которая породила Мао, — сказал этот смуглый брюнет с индийскими корнями, давая понять: то ли ещё будет! Он ведь считает, что в России слишком сильная исполнительная власть, или executive power. Я сменил тему разговора на его тезис о том, что в мире продолжается закат США как единственной доминирующей силы. Он согласился, но добавил, что у Америки по-прежнему огромное влияние. Просто приходится со всеми договариваться, и всем надо со всеми договариваться.
В интервью Russia Today Закария выражал опасения, что, возможно, придётся пережить большой рост безработицы. Ещё он говорил, что Америка была незаменимой, отныне это не так.
Я спросил его про судьбу резервной валюты.
— Конечно, доллар тоже ослабевает, однако, как говорят в Соединённых Штатах, «нельзя побить что-то ничем». То есть доллар-то слабый, но конкуренции по сути никто ему составить не может, потому что евро — валюта странная и не слишком хорошо показавшая себя в кризис, иена по политическим соображениям не устроит Китай, а юань толком не торгуется. Так что нас ждёт ещё, возможно, два десятилетия со слабой резервной валютой. Кризис подорвал доллар.
— Скажите, а Россия в безопасности? — спросил я его по-английски немного в другой форме.
— У России есть два глобальных вызова. С одной стороны, есть проблема Дальнего Востока, где ситуация сейчас такова: 30 млн русских против миллиарда китайцев. С другой стороны — радикальный ислам. В такой ситуации было бы безумием открывать третий фронт с Западом — с этими бы вызовами сначала разобраться. Мне кажется, в интересах России иметь хорошие отношения с Западом, потому что ей необходимы западные технологии.
— А с Америкой Россия сможет быть союзником?
— Вряд ли, нет. - Закария сморщился, - есть целое поколение, воспитанное в ненависти к Америке. Это невозможно изменить, разве что в следующем поколении - поколении Медведева. - Закария говорил это в тот оммент, когда камеру уже почти настроили.
— Как же справиться с Китаем? — спросил я, по опыту общения с Валлерстайном не надеясь на лучшее.
— Это несложно. Надо просто договориться с китайцами, — сказал Фарид Закария без тени усмешки, — чтобы их не так много к вам ехало. У вас там сейчас «Дикий Запад» (я мысленно перефразировал это в «Дикий Восток»). А китайцы, знаете, отлично умеют контролировать своё население.
— Но что им за это предложить, ведь в их интересах скорее поощрять миграцию? — переспросил я.
— Это не знаю. Разве что хорошие отношения, — снова не улыбнулся Закария. Моё время истекло.
— Может быть, можно выстроить стратегическое партнёрство с Индией?
— Россия сильно забросила Индию. Сейчас в Индии больше тех, кто считает другом США. Над тем, чтобы вернуть расположение Индии, придётся ещё много и долго работать.
Самым усталым гостем конференции, не считая улизнувшего отсыпаться Нейсбитта (я слышал, как он кричал где-то рядом с микрофоном своей спутницы из пресс-службы: Not now! Не сейчас! - после перелёта ему было нелегко, хотя на конференции он смотрелся неплохо), вероятно, следует считать 83-летнего Элвина Тоффлера.
У этого популярного исследователя и писателя хватило здоровья дожить до того возраста, когда высказанные им ранее смелые предположения стали общим местом, а люди вокруг уже начали обсуждать что-то ещё, но он был прав тогда, и сейчас он тоже прав, что тоже важно. Тоффлер, на поимку которого я потратил несколько часов, всем своим видом показывал, как ему всё надоело, и не делал секрета из того, что он говорит со мной только пока мы поднимаемся по лестнице в буфет. Футуролога искренне интересовало только одно — как бы поскорее догнать свою именитую супругу-соавтора Хейди Тоффлер, которая маячила в жёлтой кофте лидера где-то далеко впереди. К счастью, она ушла в отрыв и я успел задать не один вопрос, а много (ещё два он отверг как требующие слишком длинных объяснений для такой короткой оказии): с лестницей в два пролёта ему было справиться не легко, а в здании арены, где проходил представительный форум, лифты были выключены в целях обеспечения безопасности локальной. То, что я был на лестнице, уже было на грани нарушения какого-то регламента, я точно знал, потому что пуловую карточку давали только фотожурналистам и видеожурналистам. Это был, как говорят в журналистике, шанс.
— Валлерстайн, похоже, считает, что у нас лет на 10—20 одни ужасы впереди, вы с ним согласны? — я точно знал, что он не согласен, ещё бы — его книги все сплошь о технологиях. Чихал он на миросистемы, к тому же футуролог по характеру явно был оптимистом. Хотя у меня в запасе было ещё несколько метров лестницы, я знал, что не могу рисковать.
— Нет, конечно, нет, — сказал он, и в этот момент я осознал, что смогу задать ещё пару вопросов. — Он не принимает в расчёт ни технологические прорывы, ни всё остальное, что может случиться. А случиться может всё, что угодно — от открытия до войны! Да, войны! По-моему, когда люди строят линейный прогноз, это всегда упрощение, — он не деликатничал с высоты своих 83 лет.
— Что же, по вашему мнению, станет таким открытием, которое даст нам новые горизонты?
— Хотите, чтобы я угадал? — ступеньки давались ему нелегко. — Мозг! Да! Человеческий мозг! Я не имею в виду сейчас, но лет через 20—30 исследования приведут к тому, что мы сможем пользоваться им куда лучше. Откроются новые горизонты!
— Что-то в роде телепатии?
— Что? - Тоффлер явно не рассышал. Я попробовал повторить, но он не слышал всё равно: что же ещё он собирался делать с мозгом? А ведь можно было спросить у него, как кризис соотносится с его теориями и прогнозами, тем более, что он на секции об этом и говорил. Я почувствовал, что он снова ускользает, но ступеньки работали на меня.
— Что же, по вашему мнению, нам больше всего мешает? За что надо приняться в первую очередь?
— Как что? - он, наконец, оживился, - Образование! Послушайте меня, — он увидел жёлтое пятно впереди, и я понял, что сейчас он что-то скажет, ради чего я за ним бегал. — Вы знаете, откуда взялось современное образование? Я вам скажу про Америку. У нас 150 лет назад были дебаты по поводу образования.
— Когда? - переспросил я.
— В тысяча восемьсот когдатых, - продолжил он, - были большие дебаты на эту тему. Индустрия протестовала! Понимаете, тогда много девушек с ферм отправлялись на заработки по заводам, и они, конечно, были совсем деревенские. У бизнеса были проблемы, угадайте какие? Они об этом с большим возмущением говорили — что люди не приучены к порядку. Ведь в деревне девушка на пять минут приходит позже на ферму — и ничего, корова подождёт. А представьте себе завод или конвейер. Если ты опоздал на пять минут, тебя 10 тыс. человек может ждать! Так вот, тогда бизнес-комьюнити добилось своего, и была создана система образования, способная подготовить людей к тому, что от них требовалось в индустриальную эпоху, — порядку и повторению. Люди нужны были для того, чтобы заучивать, приходить вовремя и совершать повторяющиеся действия. Скажите, нужны ли вам эти навыки в индустриальную эпоху? Детей надо воспитывать для того, чтобы они могли творить и изобретать! При чём здесь дисциплина? Извините, я должен идти к своим, — сказал он уже почти жалобно, но твёрдо. Он дал понять, что уходит, и ушёл.
Вспоминая годы репортёрской юности, я протиснулся за ним к стойке с пирожными и, показав ему, где пирожки с грибами (он бесцеремонно взял сладкое), задал свой последний вопрос:
— А вы знаете такую страну в мире, где это было бы так?
— Нет! Ни одной!
На последнем пленарном заседании слушались отчёты руководителей секций, где председательствовал Игорь Юргенс. От лица первой секции слово держал Джульетто Кьеза. Главным тезисом его выступления было признание в том, что сейчас не время быть оптимистом. По его словам, международное сообщество сегодня сталкивается не с одним, а с множеством новых кризисов, каждый из которых вызван определёнными ограничениями как экологического, так и ресурсного характера. Кьеза говорил, что он уверен: человечеству остаётся 17—20 лет для того чтобы предотвратить выброс в атмосферу углекислых газов. После этого могут наступить изменения на сотни лет. «Это значит, что необходима реформа всей индустрии, к которой, однако, сегодня мало кто готов. Между тем, чтобы справиться с этим кризисом, необходимо объяснить существующее положение миллионам, и здесь без СМИ не обойтись. <...> Как правильно сказал Юрий Лужков, — говорил Кьеза на хорошем русском, — уже несколько поколений людей воспитывают как потребителей, показывая радости потребления всех тех вещей, которые им не нужны. В результате люди не могут смотреть на будущее мира новыми глазами, они не будут подготовлены к переменам, ведь в демократии люди должны знать, что так дальше продолжаться не может…»
Увы, Игорь Юргенс не устоял перед искушением выступить скептиком. Показывая худшие стороны провинциальной зашоренности русского дискурса, он, тем не менее, сослался на Книгу книг и выразил неуверенность в том, что потребление удастся ограничить, ибо «такова человеческая природа». Рассказывать о других сценариях спасения человечества у него не было ни времени, ни, похоже, желания, и он дал слово журналисту Максиму Шевченко. Тот выступал хорошо и уверенно, в какой-то момент неожиданно призвал провести международную конференцию по вопросам демократии.
Тем временем представители секций продолжали подводить итоги, складывая обрывки выступлений, концепции и фразы в нечто удивительно похожее на европейский политический дискурс. Последним из таких представителей был Валерий Тишков, которому довелось подвести итоги борьбы с терроризмом, ксенофобией и другими «силами зла», по выражению китайских товарищей. Его выступление по-своему звучало так же революционно, как и у Джульетто Кьезы. «Власть должна быть «культурно чувствительна», но, к сожалению, «недостаточно на этой конференции данная тема прозвучала», — резюмировал он. Тишков также констатировал, что есть проблема индоктринации, связанная с распространением упрощённых доктрин, которые тиражируют как целые группы, так и отдельные политики, дышащие ненавистью. «Здесь только национальное государство и может справиться, используя имеющиеся в его распоряжении рычаги. Как раз многонациональная Россия могла бы стать примером для международного сообщества, как вместе мирно живут представители христианства и ислама. Так было уже несколько столетий, и наш опыт имеет в этом смысле и позитивное значение», — сообщил мой соотечественник, заставив меня загрустить при мысли о том, что ценности буддистов, которые не создают вообще никаких проблем, в нашей стране остаются практически невостребованными и не пропагандируются, разве что в изрядно упрощённом г-ном Тишковым виде. А ведь у них на Поклонной горе ничего нет, подумал я.
Завершающим стало выступление экс-генерального секретаря НАТО, вице-президента ТНК-BP Джорджа Ислея Макнейла Робертсона, который был представлен в программе как сопредседатель Лондонского королевского института международной политики. В своём выступлении он процитировал Владимира Жириновского, который полагает, что в России нет ксенофобии, но тут же наметил ещё ряд проблем — от наркотиков до распада государств. Он много говорил об Ирландии и Шотландии, но понять что-то было трудно из-за помех. Увы, с трансляцией были проблемы ещё с утра. «Мир, который подчиняется закону и праву, пока не смог выработать единый ответ на все эти вопросы, но он должен быть единым, и для этого необходимо использовать существующие институты. Нам пора бороться с врагами нынешнего времени, а не с тенями из прошлого, а если террористы кажутся непобедимыми, то нет, мы их сможем победить. Бдительность и надежда должны вести нас. Давайте не паниковать сначала, а делать дело», — закончил Робертсон на позитивной ноте.
Впрочем, последнее слово досталось даже не Юргенсу (он всего лишь сообщил, что «продолжение следует»), а губернатору Ярославской области Сергею Вахрукову, который, по сути, и сказал всем спасибо. «Сильная и стабильная Россия нужна сегодня не только россиянам — она нужна миру. И без сильной стабильной России в мире нельзя достичь мира и безопасности», — заявил глава региона и процитировал «бывшего» китайца о том, что сотрудничество должно быть многоплановым.
