Затея устройства в Перми музея современного искусства отдает Нью-Васюками. Но, удивительное дело, наступил час воплощения маниловских мечтаний. Третья выставка в новом заведении культуры говорит: проект состоялся. И Марата Гельмана теперь уже следует именовать не каким-то там галеристом, но директором музея.
Манилов, напоминаю, грезил о том, что «хорошо бы было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах».
Роскошное, но порядком запущенное сталинское здание Речного вокзала почти идеально соответствует гоголевскому описанию. Расположено на берегу широкой реки и снабжено порядочной величины бельведером.
Что же касается возможности увидеть Москву, то можно сказать, что с этого прекрасного во всех отношениях места можно не только белокаменную нашу столицу наблюдать, но и сам Бильбао. Именно эта староиндустриальная столица басков, где Фрэнк О. Гери построил хитроумно закрученную улитку филиала Гуггенхайма и тем самым преобразил загнивающий промышленный город в истинный рай на земле, и стала прообразом нового музея.
Честно говоря, я не очень уверен в том, что толпы туристов со всего мира уже бронируют туры в Пермь. До этого пока что дело не дошло, хотя Марата Гельмана и принято сравнивать с менеджером империи Гуггенхайма Томасом Кренцом, напористым и необычайно удачливым американским Маниловым. На мировой художественной сцене его любят ничуть не меньше, чем Гельмана у нас.
Но перейдём к собственно событию — выставке «Видение». Когда я туда попал, меня просто потрясло одно серьёзное отличие от классического маниловского проекта. Это первая на моей памяти выставка видеоарта, на пресс-показе которой РАБОТАЛО ВСЁ.
Мой единственный видеопроектор и тот периодически выкидывает какие-то дикие кренделя по причине испортившихся отношений с видеоплеером. А тут — несколько десятков, светятся и мигают. И все показывают. И экспликации все на месте — светятся мягким светом в полутьме. Всё ясно и понятно.
Но, что самое главное, никакого намёка на так называемое кураторство мной не было обнаружено! Что само по себе удивительно — Марат Гельман в качестве свободного куратора всегда предпочитал исключительно агрессивные и амбициозные стратегии (достаточно вспомнить хотя бы «Россию-2»).
Что-то такое и с этим миром, и лично с Маратом происходит. Понятно, что кураторство как занятие — штука интеллектуально-невротическая. Первая выставка нового музея — «Русское бедное» — получила самые высокие оценки от людей, мнению которых можно доверять. И отмечали они как раз вовсе не концептуальный замах, но исключительную для наших мест экспозиционную ясность и благоустроенность.
«Выставка … своим остроумным замыслом, отличными работами и приличным бюджетом вписывается не в отечественную — мировую художественную выставочную топографию. Сохраняя связи с исконным, посконным, до боли знакомым, выставка организована с размахом и аккуратностью, свойственными в лучшие времена образцовым немецким кунстхалле», — написала Фаина Балаховская.
Вот тут и придётся напомнить, что предыдущие размашистые и идеологизированные кураторские проекты Марата вовсе не всегда отличались связанностью и логикой внутреннего построения. Однако если в «Русском бедном» всё же имела место вполне ясно сформулированная идеологическая программа, то проект «Видение» отличается какой-то фантастической чистотой.
Никаких намёков на «концепцию», в пресс-релизе сказано одно: «Выставка «Видение» станет одной из самых зрелищных в истории российского современного искусства … Для выставки разрабатывается специальный дизайн — зрители будут переходить от одной видеоработы к другой в полной темноте, ведомые флуоресцентными указателями, а залы будут снабжены удобными мягкими креслами».
И вот что удивительно — этот проект был исполнен в точном соответствии с замыслом. Видео, я вам доложу, занудство обычно страшное. А тут — пришёл, возлёг на мягкий мат, и смотри себе, как меланхолические Фишли и Вайс любуются красотами индустриального мусора.
Или как Дмитрий Гутов под музыку Шостаковича пытается выбраться из роскошной лужи. И, что самое главное, ничего нового, по крайней мере для московского критика. Классикесса Марина Абрамович рвёт на себе волосы, требуя от искусства, чтобы оно было прекрасным. А казах Ербол Мельдибеков ритмично стучит о стену своей головой, облачённой в боксёрский шлем.
Можно приятно вздремнуть. Я, например, притомившись, прилёг перед работой Папилотти Рист, а вернулся к действительности в окружении группы прекрасных пермячек, внимательно и серьёзно наблюдавших за переливающимися на большом экране мягкоэротическими фантазмами.
Ничего более уютного и гуманного по отношению к зрителю в своей жизни профессионального реципиента я припомнить не могу. Признаюсь честно, многие классические опусы я только в Перми и досмотрел до конца. Например, всегда мне как-то не по душе был рахат-лукумный Восток иранской художницы Ширин Нешат. А тут как-то расслабился — и проникся.
То есть можно говорить о том, что построено место, где можно остановиться и присмотреться к искусству внимательно. Вот эта стоическая бессобытийность и есть основное событие. Такого места в Москве нет. И, кажется, ещё не скоро будет.
И, что самое главное, риторический вопрос «Поймёт ли публика?» теряет хоть какой-то смысл. Напомню, что фразу В.И. Ленина «Искусство принадлежит народу и должно быть понятно ему» извратили поздние пропагандисты. Он ведь говорил немецкой революционерке Кларе Цеткин, что оно должно быть понято им, то есть что народ сам должен понять принадлежащее ему искусство.
Из своего опыта скажу точно — семантически связанная с ленинской фраза «Не понимаю я этого вашего Малевича (Пикассо, Кулика, ненужное зачеркнуть)» обозначает агрессивное «какая гадость эта ваша заливная рыба!». А в данном случае дискуссии на тему понимания отменяются. Желающим просто предлагается прийти и вникнуть.
Но всё дело в том, что Марат Гельман здесь никакой не куратор. В качестве директора он пригласил двух кураторов — руководителя нью-йоркского вольного и некоммерческого художественного пространства White Space Хуана Пунтэса и Наталию Миловзорову, которая много лет работала у Гельмана.
Конечно, на пресс-конференции блистал сам Марат и экспрессивный испанец. Но за весь этот уют и благолепие спасибо следует сказать Наталии Миловзоровой. У которой есть только один недостаток — решительное отсутствие каких-либо амбиций. Что, может быть, даже и хорошо в контексте настоящего музея.
