Подписаться на обновления
16 июляВторник

usd цб 62.8280

eur цб 70.8574

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
Худлит  Острый сюжет  Фантастика  Женский роман  Классика  Нон-фикшн  Поэзия  Иностранные книги  Обзоры рейтингов 
Зигмунд Фрейд   понедельник, 24 января 2011 года, 00:29

Зловещее
Кастрационный комплекс и мотив двойничества у Гофмана. И не только


Фрагмент картины "Святая Лючия" Франческо дель Косса, 1473-1474 гг.
   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог



Я также не посоветовал бы ни одному противнику психоаналитической концепции подкреплять утверждение о том, будто бы страх за глаза есть нечто независимое от кастрационного комплекса, именно гофмановской новеллой о Песочном человеке. Ибо почему же страх за глаза поставлен здесь в теснейшую связь со смертью отца? Почему Песочный человек всякий раз появляется как нарушитель любви?

Лишь в редких случаях психоаналитик испытывает стимул заняться эстетическими наблюдениями — даже тогда, когда эстетику не сводят к учению о прекрасном, но определяют её как учение о качествах нашего чувствования. Он работает а других слоях душевной жизни и мало имеет дело с теми импульсами чувства — лишёнными ясной цели, приглушёнными и зависящими от столь многих сопутствующих констелляций, — которые чаще всего составляют материал эстетики. Однако время от времени случается, что он должен заинтересоваться определённой областью эстетики, причём обычно эта область лежит где-то в стороне, оставленная без внимания специальной литературой по эстетике.

Такой областью является «зловещее». Нет сомнений, что оно принадлежит к жуткому, внушающему страх и ужас; столь же верно и то, что слово это не всегда употребляется в поддающемся чёткому определению смысле, так что чаще всего оно вообще совпадает по значению именно с устрашающим. Но мы вправе всё же ожидать того, что использование особого слова-понятия оправдывается наличием какой-то особой сути. Нам хотелось бы знать, какова эта единая суть, позволяющая внутри страшного выделить ещё и «зловещее».

Фрейд объяснял такое неоднозначное отношение Гофмана к образу отца тем, что отец самого Гофмана рано оставил семью. Для полноты картины стоит добавить, что отец этот был адвокатом, а дядя, в доме которого воспитывался Гофман, — советником юстиции. В доме, где рос Гофман, в особом почёте были верноподданничество, накопительство и прочие филистерские ценности. То есть всё то, что Гофман ненавидел, всё то, что убивало его и, можно сказать, кастрировало (ведь это вследствие родительской опеки он стал заниматься юриспруденцией и не мог отдаться творчеству). И в то же время родительский мир оказывался для него тайным, манящим и даже в итоге инициирующим и, в конце концов, был символом материального благосостояния, которого Гофману всё никак не удавалось достичь, из-за чего он нищенствовал и голодал.

Об этом мы почти ничего не находим в обстоятельных трудах по эстетике, которые вообще охотнее занимаются позитивными родами чувств, связанных с прекрасным, величественным, привлекательным, их условиями и вызывающими их объектами, нежели с теми, которые сопутствуют антагонистическому, отталкивающему и болезненному. Врачебно-психологическая литература, насколько мне известно, располагает лишь одним исследованием на этот счёт — Э. Йенча. содержательным, но не исчерпывающим. Я, впрочем, должен признаться, что по ряду причин, связанных с нашим временем [только что закончилась мировая война — Пер.], я не смог основательно подыскать литературу, особенно иноязычную, для этого небольшого эссе, так что оно предлагается читателю без всякой претензии на первооткрывательство.

Йенч с полным основанием подчёркивает следующее затруднение, возникающее при изучении зловещего: восприимчивость к этому оттенку чувства у разных людей очень сильно различается. Да и автору этой новой попытки приходится пожаловаться на особенную чёрствость в этом вопросе — именно там, где уместнее была бы, скорее, большая чуткость. Вот уже давно не переживал и не узнавал он ничего такого, что внушило бы ему зловещее впечатление: ему приходится сперва погрузиться в это чувство, чтобы пробудить в себе его возможность. Однако трудности подобного рода присутствуют и в других областях эстетики; нам поэтому нет необходимости отказываться от надежды на то, что мы сможем обнаружить такие случаи, в которых рассматриваемый оттенок чувства большинством будет признан без колебаний.

Теперь мы может двинуться двумя путями: поискать, какое значение отложило в слове «зловещий» языковое развитие — или же собрать воедино всё то, что пробуждает в нас чувство зловещего в людях и вещах, при тех или иных впечатлениях органов чувств, переживаниях и ситуациях, раскрыв завуалированный характер зловещего из чего-то общего для всех случаев. Я сразу же открою, что оба пути ведут к одному и тому же выводу, состоящему в том, что зловещее — это тот род жуткого, который восходит к давно известному, издавна знакомому. Как это возможно, при каких условиях знакомое может стать зловещим, жутким, это станет ясно из дальнейшего. Я замечу ещё, что настоящее исследование на самом деле двинулось по пути сбора отдельных случаев и лишь позднее обнаружило для себя подтверждение в свидетельствах языкового употребления. В данном изложении, однако, я пойду обратным путём.

Немецкое слово «unheimlich» явно выступает противоположностью укромного (heimlich), уютного (heimisch), известного, и напрашивается заключение, что зловещее именно потому жутко, что не является известным и знакомым. Естественно, не всё новое и неизвестное жутко; данное соотношение необратимо. Мы может сказать лишь, что нечто новое может оказаться жутковатым и зловещим; кое-что новое жутко, но отнюдь не всё новое. Что-то должно сперва прибавиться к новому и незнакомому, чтобы превратить его в зловещее.

Йенч в целом остановился на этом соотношении зловещего с новым и неизвестным. Существенное условие для возникновения зловещего чувства он находит в интеллектуальной неопределённости. Зловещим оказывалось бы, собственно, всегда то, в чём человек, так сказать, плохо разбирается. Чем лучше человек ориентируется в окружающем мире, тем труднее он поддаётся чувству зловещего под впечатлением от каких-то вещей или событий в этом мире.

Нам легко рассудить, что характеристика эта не является исчерпывающей, и потому мы попытаемся выйти за пределы уравнения зловещий — неизвестный. Прежде всего, мы обратимся к другим языкам. Однако словари, в которых мы наводим справки, не сообщают нам ничего нового — возможно, лишь в силу того, что сами мы говорим на другом языке. У нас даже складывается такое впечатление, что многим языкам вообще недостаёт слова для этого особенного оттенка жуткого. [...] Вернёмся поэтому к немецкому языку.

(Приводимые Фрейдом цитаты опущены. В буквальном смысле оппозицию heimlich/unheimlich можно перевести как «домашнее/недомашнее», «своё/чужое». Как показывают братья Гримм, из смысла «домашнее» развился смысл «сокрытое от чужих глаз, спрятанное», отсюда — «тайное, сок-ровенное» и, наконец, «таинственное» в значении «опасного, зловещего», т. е. unheimlich? — Прим. пер.)

В словаре немецкого языка Даниэля Зандерса (1860) под словом heimlich мы находим следующие сведения, которые я переписываю здесь без сокращений, выделяя те или иные места разрядкой. [...] Наиболее интересно для нас в этой длинной цитате то, что словечко heimlich среди разнообразных оттенков своего значения выказывает и такое, в котором оно совпадает по смыслу со своей противоположностью unheimlich; ср. пример из Гуцкова: «Мы это называем unheimlich, вы же называете это heimlich». И вообще мы напомним о том, что слово это, heimlich, неоднозначно, но принадлежит к двум кругам представлений, которые, не будучи противоположными, всё-таки весьма чужды друг другу: с одной стороны, это известное, уютное, с другой — спрятанное, утаиваемое. Unheimlich, очевидно, употребляется как противоположность только первому значению, но не второму. От Зандерса мы не узнаем ничего о том, не следует ли всё же допустить какое-то генетическое соотношение между двумя этими значениями. В то же время мы можем обратить внимание на одно замечание Шеллинга, который высказывает о содержании понятия unheimlich нечто совершенно новое: unheimlich — это всё то, что должно было оставаться в тайне, в сокрытии, но всплыло на поверхность. Сомнение, возникшее в этой связи, частично находит объяснение в «Словаре немецкого языка» Якоба и Вильгельма Гримм [...].

Итак, heimlich — это такое слово, которое развивает своё значение в соответствии со своей амбивалентностью, пока наконец не совпадает по смыслу со своей противоположностью, unheimlich. Unheimlich каким-то образом оказывается родом heimlich. Придержим пока этот не вполне объяснённый вывод вместе с дефиницией зловещего, которую дал Шеллинг. Эти намёки сделает для нас понятными исследование конкретных случаев зловещего.

Теперь, когда мы переходим к рассмотрению тех лиц, вещей, впечатлений, событий и ситуаций, которые способны пробудить в нас зловещее чувство с особенной силой и отчётливостью, первоочередным требованием, очевидно, является удачный выбор первого примера. В качестве особо характерного случая подобного рода Э. Йенч выделил «сомнение в одушевлённости какого-нибудь с виду живого существа и, наоборот, в том, не является ли одушевлённым какой-нибудь безжизненный предмет», сославшись при этом на впечатление от восковых фигур, искусственных кукол и автоматов. Сюда же он присоединяет зловещее чувство от эпилептических припадков и проявлений безумия, поскольку в том, кто их наблюдает, они пробуждают смутные подозрения, что за привычным образом одушевлённости могут скрываться какие-то автоматические — механические — процессы. Не чувствуя себя полностью убеждёнными этими доводами автора, мы хотели бы теперь продолжить его исследование своим собственным, тем более что он сам в дальнейшем напоминает об одном писателе, которому как никому другому удавалось произведение зловещих эффектов.

«Один из вернейших художественных приёмов, легко позволяющих писателю вызвать своим рассказом какие-то зловещие эффекты,— пишет Иенч,— состоит в том, что читателя оставляют в неизвестности относительно того, имеет ли он перед собой в той или иной фигуре живого человека или же автомат, причём так, чтобы неопределённость эта не попадала непосредственно в фокус его внимания, побуждая его немедленно исследовать и прояснить положение вещей, поскольку в результате, как уже сказано, этот особый эмоциональный эффект легко пропадает. Э. Т. А. Гофман неоднократно и с успехом пользовался этим психологическим приёмом в своих фантастических новеллах».

Это, несомненно, верное замечание имеет в виду, прежде всего, новеллу «Песочный человек» из «Ночных рассказов» (третий том Гризебаховского издания полного собрания сочинений Гофмана); фигурирующая в ней кукла Олимпия попала затем в оперу Оффенбаха «Новеллы Гофмана». Я, однако, должен сказать — и я надеюсь, что большинство читателей этой новеллы согласятся со мной, — что мотив куклы Олимпии никоим образом не является единственным мотивом, на который следует возложить ответственность за несравненно зловещий эффект этой новеллы, и даже не тем, которому надлежало бы приписать этот эффект в первую очередь. С этим эффектом не согласуется то обстоятельство, что сам писатель потихоньку обращает эпизод с Олимпией в сатиру и использует его для того, чтобы высмеять переоценку молодым человеком своей любви. Центральное место в новелле занимает, скорее, другой момент, по которому он и получил своё название и который вновь и вновь всплывает в решающих местах текста: мотив Песочного человека, вырывающего у детей глаза.

Студент Натаниэль, с чьих детских воспоминаний начинается эта фантастическая новелла, несмотря на своё счастье в настоящем, не может прогнать воспоминаний, связанных у него с загадочной и ужасающей смертью его любимого отца. В иные вечера мать имела обыкновение отсылать детей в постель, когда приходило их время, грозным предостережением: «Вот, идёт уже Песочный человек». И маленький Натаниэль действительно всякий раз слышал тяжёлую поступь некоего посетителя, который весь этот вечер проводил с отцом. Мать на расспросы о Песочном человеке говорила, что это просто такое выражение и его не существует в действительности, но няня давала более конкретные сведения: «Это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они не хотят идти спать, и швыряет им в глаза пригоршни песка, так что они заливаются кровью и выскакивают на лоб, а затем бросает их в свой мешок и относит на месяц на прокорм своим детушкам, которые сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они расклёвывают ими глаза непослушных детей».

Несмотря на то что маленький Натаниэль был уже достаточно большим и разумным ребёнком, чтобы отвергнуть столь жуткую приправу к фигуре Песочного человека, всё же и в нём крепко засел страх перед ним. Решив узнать, как выглядит Песочный человек, однажды вечером он спрятался в кабинете отца. В посетителе он признаёт адвоката Коппелиуса, отталкивающую личность, которую дети обычно чурались, когда тот появлялся иногда в гостях к обеду, и отождествляет теперь этого Коппелиуса с устрашающим Песочным человеком. Что касается дальнейшего развития этой сцены, то писатель уже возбуждает в нас сомнение, имеем ли мы дело с первым приступом безумия одержимого страхом мальчика или же с таким рассказом, который следует понимать как реальный в рамках вымышленного мира новеллы. Отец и его гость принимаются за работу у пылающего жаром очага. Маленький шпион слышит, как Коппелиус восклицает: «Глаза сюда, глаза сюда!», выдаёт себя своим криком и хватается в охапку Коппелиусом, который хочет швырнуть ему в глаза огненно-красные угольки, чтобы бросить их затем в очаг. Отец вымаливает у него оставить ребёнку глаза. Это переживание заканчивается глубоким обмороком и продолжительной болезнью. Тот, кто решится дать «Песочному человеку» рационалистическое толкование, не сможет не признать в этой фантазии ребёнка продолжающее сказываться воздействие давешней сказки няни. Теперь вместо песчинок в глаза ребёнку швыряются угольки; в обоих случаях это делается, с тем, чтобы у него выскочили глаза. Через год, во время ещё одного визита Песочного человека, отец погибает в результате взрыва в его кабинете — лаборатории; адвокат Коппелиус бесследно исчезает с места событий.

Теперь, по прошествии многих лет, студенту Натаниэлю кажется, что он признал эту внушавшую ему в детстве такой ужас фигуру в заезжем итальянском оптике по имени Джузеппе Коппола, которого он встретил в университетском городке и который предложил ему купить у него барометры, а на его отказ добавил: «Э, не барометр, не барометр. Есть хорочьи глацца, хорочьи глацца!». Студент в ужасе, но успокаивается, когда предложенные ему глаза оказываются безобидными очками; он покупает у Копполы подзорную трубу и с её помощью подглядывает в расположенную напротив него квартиру профессора Спаланцани, где замечает его прекрасную, но загадочным образом скупую на слова и движения дочь Олимпию. Вскоре он влюбляется в неё так сильно, что забывает свою разумную и трезвомыслящую невесту. Но Олимпия — автомат, механизм которого изготовил Спаланцани, глаза же вставил в него Коппола — Песочный человек. Студент подходит к профессору как раз тогда, когда два мастера вступили в драку из-за своей работы; оптик уносит с собой деревянную безглазую куклу, а механик, Спаланцани, подбирает с пола окровавленные глаза Олимпии, которые, по его словам, Коппола украл у Натаниэля, и швыряет их последнему в грудь. Натаниэля охватывает новый приступ безумия, в своём бреду он связывает с этим новым впечатлением воспоминание о смерти отца: «Гей-гей-гей! Огненный круг, огненный Kpyг Кружись, огненный круг, живей, живей Гей, куколка-деревяшка, прекрасная куколка, кружись». Засим он бросается на профессора, мнимого отца Олимпии, и хочет его задушить.

Очнувшись от продолжительной, тяжёлой болезни, Натаниэль кажется наконец выздоровевшим. Он намеревается жениться на своей вновь обретённой невесте. Однажды они идут вдвоём по городу, на рыночной площади которого высится башня ратуши, отбрасывающая исполинскую тень. Девушка предлагает своему жениху подняться на башню, а сопровождающий пару брат невесты остаётся внизу. Наверху внимание Клары привлекает к себе какой-то странно выглядящий предмет, приближающийся к ним по улице. Натаниэль рассматривает этот предмет через подзорную трубу Копполы, которую он находит у себя в кармане. Его вновь охватывает безумие, и со словами: «Кружись, куколка-деревяшка!» он собирается сбросить девушку вниз. Подоспевший на её крики брат спасает её и торопится с нею вниз. Буйствующий Натаниэль мечется наверху, выкрикивая: «Кружись, огненный круг!» — и нам уже известно происхождение этого возгласа. Среди собирающихся внизу людей маячит фигура адвоката Коппелиуса, который внезапно вновь появился. Мы вправе предположить, что его приближение, увиденное Натаниэлем, вызвало вспышку безумия. Кто-то собирается взойти наверх, чтобы связать буйствующего, но Коппелиус усмехается: «Повремените малость, он сейчас сам спустится», Натаниэль внезапно застывает на месте, завидев Коппелиуса, и бросается через перила вниз с пронзительным криком: «Хорочьи глацца-хорочьи глацца!». Как только он падает с размозжённой головой на мостовую, Песочный человек исчезает в толпе.

Я думаю, этот короткий пересказ не оставит никакого сомнения в том, что зловещее чувство непосредственно связано с фигурой Песочного человека, т. е. с представлением о насильственном лишении глаз, и что интеллектуальная неопределённость, о которой говорит Йенч, не имеет к этому эффекту никакого отношения. Сомнение в одушевлённости, которое мы должны допустить в том, что касается куклы Олимпии, при разборе этого более сильного примера зловещего вообще не принимается в расчёт. Писатель, правда, пробуждает в нас сперва род неопределённости, не давая нам поначалу догадаться — наверняка не без умысла,— вводит ли он нас в мир реальный или же в произвольно избранный им фантастический мир. Ведь он, как известно, имеет право сделать и то, и другое, и когда он, к примеру, избирает сценой для своего повествования мир, населённый духами, демонами и призраками, как Шекспир в «Гамлете», «Макбете» и — в несколько ином смысле — в «Буре» и «Сне в летнюю ночь», то нам остаётся лишь склониться перед его решением и на тот срок, что мы предаёмся ему в руки, рассматривать этот мир как реальность. Сомнение это, однако, исчезает в ходе гофмановского повествования: мы замечаем, что писатель и нам самим хочет дать посмотреть через очки или трубу демонического оптика, что он, может быть, сам, собственной персоной, глянул через подобный инструмент.

(Об этимологии имени: Coppella-»пробирный тигель» (химические операции, во время которых с отцом случилось несчастье); сорро — «глазницы» (по замечанию г-жи Ранк).

Ведь в заключение новеллы делается ясным, что оптик Коппола — это действительно адвокат Коппелиус и, следовательно, Песочный человек.

Вопроса об «интеллектуальной неопределённости» здесь уже не встаёт: мы точно знаем, что имеем дело не с плодами воображения безумца, позади которых с высоты своего рацио мы можем разглядеть неприкрытую истину, и от этого прояснения зловещее впечатление ни в малейшей степени не уменьшается. Итак, для понимания этого зловещего эффекта теория интеллектуальной неопределённости не даёт нам ничего.

Вместе с тем психоаналитический опыт напоминает нам о том, что страх повредить или потерять глаза испытывается детьми, которых эта возможность приводит в ужас. Эта боязнь остаётся у многих взрослых, и никакого телесного увечья они не боятся так, как повреждения глаз. Не случайно говорят обычно, что будут беречь нечто, как зеницу ока. Изучение сновидений, фантазий и мифов научило нас тому, что страх за глаза, страх ослепнуть, достаточно часто выступает заменителем страха кастрации. Вот и самоослепление мифического преступника Эдипа есть лишь смягчение той кары кастрацией, которая только и подобала ему согласно Lex talionis. Опираясь на рационалистический образ мышления, могут попытаться отрицать возведение страха за глаза к страху кастрации; вполне понятным находят тот факт, что столь драгоценный орган, как глаз, охраняется соответственно с таким большим страхом; могут даже пойти и дальше, утверждая, что за страхом кастрации не скрывается никакой более глубокой тайны и что он не обладает никаким иным значением. Но при этом не отдадут должного тому заместительному соотношению между глазом и мужским членом, которое обнаруживается в сновидении, фантазии и мифе, и не смогут опровергнуть впечатление того, что особенно сильное и тёмное чувство возникает именно в ответ на угрозу поплатиться половым органом и что это чувство впервые только и наделяет представление об утрате других органов возможностью отозваться и зазвучать. Всякое дальнейшее сомнение на этот счёт исчезло тогда, когда при анализе невротиков мы выяснили детали «кастрационного комплекса» и приняли к сведению их огромную роль в душевной жизни пациентов.

Я также не посоветовал бы ни одному противнику психоаналитической концепции подкреплять утверждение о том, будто бы страх за глаза есть нечто независимое от кастрационного комплекса, именно гофмановской новеллой о Песочном человеке. Ибо почему же страх за глаза поставлен здесь в теснейшую связь со смертью отца? Почему Песочный человек всякий раз появляется как нарушитель любви? Он сеет разлад между несчастным студентом и его невестой, а также её братом, его лучшим другом; он уничтожает его второй объект любви, прекрасную куклу Олимпию, а самого его вынуждает к самоубийству, когда ему непосредственно предстоит счастливое соединение с его вновь обретённой Кларой. Эти, равно как и многие другие черты новеллы, кажутся произвольными и бессмысленными, если мы отрицаем связь страха за глаза с кастрацией, но они становятся осмысленными, как только вместо Песочного человека мы подставляем внушающего страх отца, от которого ожидают кастрации.

(На самом деле, переработка материала воображением писателя не разметала его элементы так сильно, чтобы мы не смогли восстановить их изначальное расположение. В детской истории отец и Копеллиус представляют собой образ отца, разложенный в силу амбивалентности на две оппозиции: один угрожает ослеплением (кастрацией), другой, добрый отец, вымаливает оставить, ребёнку глаза. Часть комплекса, сильнее всего поражённая вытеснением, желание смерти злому отцу, передаётся смертью доброго отца, ответственность за которую возлагается на Коппелиуса. В более поздней жизненной истории студента этой отцовской паре соответствуют профессор Спаланцани и оптик Коппола — профессор уже сам по себе фигура из отцовского ряда, а Коппола — в силу своего отождествления студентом с адвокатом Коппелиусом. Подобно тому, как некогда они трудились вместе у таинственного очага, так и теперь они сообща изготовляют куклу Олимпию; профессор зовётся даже отцом Олимпии. Этой своей двукратной общностью они выдают то, что являются плодами расщепления образа отца, т. е. и механик, и оптик — это отец как Олимпии, так и Натаниэля. В жуткой сцене из детства Коппелиус, отказавшись от ослепления малыша, в порядке эксперимента отвинчивает ему руки и ноги, т. е. обращается с ним как механик с куклой. Эта удивительная деталь, полностью выпадающая из рамок представления о Песочном человеке, вводит в игру новый эквивалент кастрации; но она в то же время указывает на внутреннюю идентичность Коппелиуса с его будущим партнёром-соперником, механиком Спаланцани, и готовит нам почву для истолкования фигуры Олимпии. Эта автоматическая кукла не может быть ничем иным, как материализацией женственной установки Натаниэля по отношению к своему отцу в раннем детстве. Ведь её отцы — Спаланцани и Коппола — суть лишь новые версии, реинкарнация отцовской пары Натаниэля; непонятное в ином случае утверждение Спаланцани о том, будто бы оптик украл у Натаниэля его глаза (см. выше), чтобы вставить их кукле, обретает таким образом своё значение как доказательство идентичности Олимпии и Натаниэля. Олимпия — это, так сказать, оторвавшийся от Натаниэля комплекс, который встречается ему затем в качестве живого человека; власть этого комплекса находит своё выражение в его безрассудно-навязчивой любви к Олимпии. Мы имеет право назвать эту любовь нарциссической и понимаем, что подверженный ей человек отдаляется от своего реального объекта любви. Насколько психологически верно то, что зафиксировавшийся благодаря кастрационному комплексу на отце юноша не способен на любовь к женщине, — это нам показывают многочисленные анализы больных, содержание которых, хотя и менее фантастично, едва ли менее печально, чем история студента Натаниэля.

Э. Т. А. Гофман был ребёнком от несчастливого брака. Когда ему было три года, отец покинул свою маленькую семью и никогда больше не жил с нею вместе. Согласно тем сведениям, которые приводит в биографическом введении к гофмановским сочинениям Э. Гризебах, отношение к отцу всегда было одним из самых больных для чувств писателя мест.)

Таким образом, мы бы отважились возвести зловещее в «Песочном человеке» к страху детского кастрационного комплекса. Но как только возникает мысль привлечь подобный инфантильный фактор для объяснения происхождения чувства зловещего, нас тут же тянет принять в расчёт тот же фактор для выведения и других примеров зловещего. В «Песочном человеке» мы встречаем также и выделенный Йенчем мотив куклы, кажущейся живой. По Йенчу, это особенно благоприятное условие для возникновения зловещих чувств, когда пробуждается интеллектуальная неопределённость в том, является ли нечто одушевлённым или безжизненным, и когда сходство безжизненного с живым заходит слишком далеко. Но, естественно, именно куклы — то и приближают нас к миру детства. Мы помним, что ребёнок в раннем возрасте, играя, вообще не проводит различия между одушевлённым и безжизненным, что он с большой охотой обращается со своей куклой как с живым существом. От иной нашей пациентки можно даже иногда услышать, что она ещё в восьмилетнем возрасте была убеждена в том, что её куклы непременно оживут, если только она посмотрит на них на какой-то особый манер, как можно более сосредоточенно. Следовательно, и здесь мы легко можем проследить инфантильный фактор; примечательно, однако, то обстоятельство, что в «Песочном человеке» речь идёт о пробуждении старого детского страха, а страх перед живой куклой отсутствует: ребёнок не боится оживления своих кукол, может быть, даже желает, чтобы это произошло. Итак, источником зловещего чувства здесь выступает, по-видимому, не детский страх, но детское желание или же одна только детская вера. В этом, как будто, содержится некое противоречие; возможно, однако, это лишь какое-то усложнение, которое ещё пригодится для нашего понимания предмета.

Э. Т. А. Гофман — непревзойдённый мастер зловещего в литературе. Его роман «Эликсиры дьявола» выказывает целую связку мотивов, которым мы могли бы приписать зловещий эффект этой истории. Содержание романа слишком богато и запутанно, чтобы отважиться сделать здесь какую-то выжимку из него. Под конец книги, когда читателю открываются пружины действия, дотоле от него скрывавшиеся, он в результате не просвещается, но вконец сбивается с толку. Писатель нагромоздил слишком много одинакового; это не вредит впечатлению от целого, но, мне думается, вредит его пониманию. Мы должны удовольствоваться тем, что выделим среди этих оказывающих зловещее воздействие мотивов наиболее выдающиеся, чтобы выяснить, позволительно ли и их вывести из каких-то инфантильных источников. Вот эти мотивы: двойничество во всех его оттенках и обличьях, т. е. явление таких персонажей, которые в силу своей одинаковой внешности должны считаться идентичными; интенсификация этого соотношения в результате того, что те или иные душевные процессы перескакивают с одного из этих лиц на другое — мы бы назвали это телепатией, — так что одно оказывается совладельцем знаний, чувств и переживаний другого, идентификация с другим лицом, в результате чего начинают ошибаться в собственном Я или подставляют на его месте чужое Я, т. е. раздвоение Я, разделение Я, обмен Я; и наконец, постоянное возвращение одного и того же, повторение одинаковых черт лица, характеров, судеб, преступных деяний, даже имён на протяжении нескольких следующих друг за другом поколений.

Мотив двойника подвергся внимательному исследованию в одноимённой работе О. Ранка. В ней изучается отношение двойника к зеркальному отражению и тени, к духу-хранителю, учению о душе и страху смерти, но проливается также яркий свет и на поразительную историю развития этого мотива. Первоначально двойник был неким страхованием от гибели Я, «энергичным опровержением власти смерти» (Rank О. Der Doppelganger.— Imago 111, 1914.), и «бессмертная» душа была, возможно, первым двойником тела. Изобретение такого раздвоения для защиты от уничтожения имеет свой аналог в языке сновидения, любящего передавать кастрацию удвоением или умножением генитального символа; та же цель побуждала искусство в культуре древних египтян запечатлевать образ умершего в каком-то прочном и долговечном материале. Но представления эти возникли на почве безграничной любви к самому себе, первичного нарциссизма, господствующего в душевной жизни как ребёнка, так и первобытного человека, и с преодолением этой фазы двойник меняет свой знак, из гарантии бессмертия превращаясь в зловещего предвестника смерти.

Представление о двойнике не обязательно должно погибнуть вместе с этим изначальным нарциссизмом, так как оно может добыть себе новое содержание на более поздних ступенях развития Я. Мало-помалу, в Я образуется особая инстанция, которая может противопоставлять себя остальному Я, которая служит самонаблюдению и самокритике, выполняет работу психической цензуры и известна нашему сознанию как «совесть». В патологическом случае бреда поднадзорности она становится заметна для врача как обособившаяся, отщепившаяся от Я. Тот факт, что подобная инстанция наличествует, — инстанция, могущая обращаться с остальным Я как с объектом, т. е., что человек способен на самонаблюдение, делает возможным наполнить старое представление о двойнике новым содержанием и списать на него множество разных вещей, прежде всего то, что самокритика воспринимает как относящееся к старому преодолённому нарциссизму первобытных времён.

(Я думаю, что когда поэты сетуют на то, что в груди у человека обитают две души, и когда популярные психологи ведут речь о расщеплении Я в человеке, перед ними витает именно это раздвоение между критической инстанцией и остатком Я, относящееся к эгопсихологии, а не открытая психоанализом противоположность Я и бессознательного вытесненного. Различие это, впрочем, сглаживается, в силу того что среди отвергнутого критикой — Я находятся, — прежде всего, отпрыски вытесненного.)

Но в двойника инкорпорируется не только это претящее критике — Я содержание, но также и все неисполненные возможности судьбы, за которые фантазия всё ещё склонна держаться, и все устремления Я, которые не могли быть осуществлены вследствие неблагоприятных внешних обстоятельств, равно как и все подавленные волевые решения вылившиеся в иллюзию свободной воли.

(В «Студенте из Праги», сочинении Г. Г. Эверса, от которого отправлялось ранковское исследование двойника, герой обещает возлюбленной не убивать своего противника на дуэли. На пути к месту дуэли он, однако встречает двойника, который уже разделался с его соперником.)

Но после того как мы рассмотрели таким вот образом явную мотивировку фигуры двойника, нам приходится сказать себе: «Ничто из всего этого не делает для нас понятным ту чрезвычайно высокую степень зловещести, которая с ним связана», а исходя из нашего знания патологических душевных процессов, мы вправе добавить, что ничто из этого содержания не могло бы объяснить то стремление к самозащите, которое проецирует его из Я вовне как нечто чуждое. И всё же характер зловещего может возникнуть лишь потому, что двойник есть некое образование, принадлежащее к преодолённому первобытному времени души, которое в ту пору, однако, имело более дружелюбный облик. Двойник превратился в пугало, подобно тому как боги после низвержения их религии превратились в демонов (Гейне, «Боги в изгнании»).

Другим используемым у Гофмана расстройствам Я легко дать оценку по образцу мотива двойника. В них мы имеем дело с возвращением вспять на отдельные фазы развития чувства Я, о регрессии во времени к такой точке, когда Я ещё не отграничено чётко от внешнего мира и от другого человека. Мне думается, что эти мотивы отчасти несут ответственность за впечатление зловещего, хотя и нелегко выхватить изолированно их участие в создании этого впечатления.

Момент повторения одинакового не у каждого, наверное, найдёт признание в качестве источника чувства зловещего. По моим наблюдениям, при известных условиях и в комбинации с определёнными обстоятельствами оно, несомненно, вызывает подобное чувство, которое сверх того напоминает о чувстве беспомощности в некоторых сновидческих состояниях. Однажды жарким летним днём я блуждал по незнакомым мне улицам одного маленького итальянского городка, и вдруг очутился в таком квартале, в характере которого мне недолго пришлось сомневаться. Здесь можно было видеть одних лишь размалёванных женщин у окон маленьких домишек, и я поспешил покинуть эту узкую улочку, свернув у ближайшего поворота. Но после того как я бесцельно прослонялся ещё какое-то время, я вдруг обнаружил, что снова оказался на той же улице, где на сей раз стал привлекать к себе внимание, а моё поспешное отступление имело своим следствием лишь то, что, пройдя каким-то новым окольным путём, я вновь попал туда же. Тут уж меня охватило такое чувство, которое я могу назвать лишь зловещим, и как же я обрадовался, когда, отказавшись от дальнейших исследовательских прогулок, я вскоре нашёл пьяццу, через которую незадолго до того проходил. Другие ситуации, имеющие общее с только что описанной в том, что касается непреднамеренного возвращения, и коренным образом отличающиеся от неё в других пунктах, имеют, однако, своим следствием то же чувство беспомощности и зловещести. Например, когда человек заблудился в горном лесу, застигнутый, скажем, туманом и, несмотря на все свои усилия отыскать провешенную или известную ему тропу, вновь и вновь возвращается на выделяющееся какой-то приметой место. Или когда человек бродит по неизвестной ему тёмной комнате, пытаясь отыскать дверь или выключатель, и при этом в энный раз натыкается на один и тот же предмет мебели — ситуация, которую Марк Твен, впрочем, при помощи гротескного преувеличения обратил в неоспоримо комичную.

И в переживаниях другого порядка мы также без труда признаём, что именно момент непреднамеренного повторения делает зловещим то, что в иных обстоятельствах совершенно безобидно, и навязывает нам мысль о роковом и неизбежном там, где в иных обстоятельствах мы бы сказали лишь о каком-то «случае». Так, например, мы определено не придаёт этому никакого значения, если за сданную в гардероб одежду получаем номерок с тем или иным числом — скажем, 62 — или если обнаруживаем, что наша каюта на корабле значится под тем же номером. Но впечатление это меняется, когда два индифферентных события сближаются во времени, так что число 62 встречается нам несколько раз в день, и если мы затем и вовсе начинаем примечать, что решительно всё, на чём проставлены какие-то цифры — адреса, гостиничные номера, железнодорожные вагоны и т. п., — вновь и вновь показывает нам то же самое число, хотя бы в качестве составной части. Мы находим это «зловещим», и тот, кто не является совершенно неуязвимым для соблазнов суеверия, обнаружит в себе склонность приписать этому упрямому возвращению одного и того же числа какое-то тайное значение — усмотреть в этом, возможно, указание отмеренного ему срока жизни [во время написания статьи Фрейду было 62 года . — Пер.]. Или ещё, когда человек как раз занимается изучением трудов Г. Геринга, великого физиолога, а тут вдруг получает в течение нескольких дней два письма из разных стран от двух людей с тем же самым именем, в то время как до этого человек ни разу не имел дела с людьми, которых так звали бы. Недавно один остроумный естествоиспытатель предпринял попытку подчинить происшествия такого рода известным законам, в результате чего зловещее впечатление от них было бы снято. Я не доверяю себе вынести решение по поводу того, удалось ли ему это. [Kammerer P. Das Gesetz der Serie. — Wien, 1919.]

О том, каким образом возвращение одинакового выводится из инфантильной душевной жизни, я могу здесь лишь намекнуть и должен отослать читателя к детальному изложению этого вопроса в ином контексте в готовой к изданию работе [«По ту сторону принципа удовольствия». — Пер.]. А именно, в душевном бессознательном даёт распознать себя господство исходящего от инстинктивных импульсов навязчивого повторения, которое, возможно, зависит от сокровеннейшей природы самих инстинктов, является достаточно сильным, чтобы поставить себя над принципом удовольствия, наделяет известные стороны душевной жизни демоническим характером, ещё очень отчётливо проявляется в стремлениях маленького ребёнка и господствует над известным отрезком пути, проходимого психоанализом невротика. Все вышестоящие рассуждения подготовили нас к тому, что зловещим будет ощущаться то, что может напомнить нам это навязчивое повторение.

Ну а теперь, я думаю, пришло время отвлечься от подобных вещей, всегда с трудом поддающихся интерпретации, и обратиться к несомненным случаям зловещего, анализ которых, как мы вправе ожидать, поможет вынести окончательное решение относительно ценности нашей гипотезы.

Персонаж «Кольца Поликрата», гостящий у своего друга, замечает, что всякое желание последнего немедленно исполняется, всякая забота его без промедления снимается с его плеч благосклонной к нему судьбой, и в ужасе от него отворачивается. Его друг сделался для него «зловещим». Объяснение, даваемое им самим (слишком счастливые должны страшиться зависти богов), кажется нам не до конца прозрачным, смысл его завуалирован ещё языком мифа. Возьмём поэтому другой пример, рисующий гораздо более скромные обстоятельства. В истории болезни одного своего пациента с неврозом навязчивых состояний [Bemerkungen uber einen Fall von Zwangsneuroee (Ges. Werke, Bd. 7).] я рассказал о том, как этот больной пробыл однажды некоторое время в водной лечебнице, что принесло ему значительное улучшение. Он, однако, оказался настолько рассудителен, что приписал этот результат не целебной силе воды, но удачному расположению своего номера, непосредственно соседствовавшего с комнатой одной смазливой медсестры. Когда он затем вторично прибыл в это учреждение и потребовал для себя тот же номер, ему пришлось выслушать, что тот уже занят каким-то престарелым господином. «Ну так за это его удар хватит!» — таким восклицанием выразил он своё неудовольствие по этому поводу. Через четырнадцать дней с престарелым господином действительно случился удар. Для моего пациента это было «зловещее» переживание. Зловещее впечатление оказалось бы ещё сильнее, если бы его восклицание и несчастный случай были разделены более коротким отрезком времени или если бы пациент мог сообщить о множестве других совершенно схожих переживаниях. У него и в самом деле без труда отыскались эти подтверждения, но не только у него одного: все люди, страдавшие неврозом навязчивых состояний, которых я исследовал, умели поведать о себе нечто аналогичное. Они никогда не поражались при имевших закономерный порядок встречах с такими людьми, о которых они только что — может быть, после весьма продолжительной паузы — подумали; они имели обыкновение регулярно получать наутро письма от какого-нибудь друга, о котором накануне вечером говорили: «О таком-то что-то давненько ничего не слышно», — и в особенности несчастные случаи или смерти редко имели место без того, чтобы незадолго до этого не промелькнуть в их мыслях. Они имели обыкновение с величайшей скромностью описывать такое положение вещей, утверждая, что имеют некие «предчувствия», которые «большей частью» сбываются.

Одна из самых зловещих и распространённых форм суеверия — страх «дурного глаза», исчерпывающее рассмотрение которого можно найти в книге гамбургского глазного врача 3. Зелигмана [Der bose Blick und Verwandtes. 2 Bde., Berlin 1910 u. 1911]. По поводу источника этого страха никогда, кажется, не было никаких заблуждений. Человек, обладающий чем-то ценным, но преходящим, боится зависти других, проецирует на них эту зависть, которую он испытывал бы на их месте. Такие импульсы выдают взглядом, даже когда отказывают им в словесном выражении и когда кто-либо выделяется среди других определёнными бросающимися в глаза признаками, то полагают, что зависть его достигла особенной силы и что сила эта вот-вот претворится в действие. Боятся, стало быть, тайного умысла нанести какой-то вред, когда определённые признаки заставляют предположить, что этот умысел обладает и силой для своего осуществления.

Эти последние примеры зловещего находятся в зависимости от того принципа, который я назвал, воспользовавшись выражением одного пациента, «всемогуществом мысли». Теперь мы уже не можем обознаться по поводу того, на какую почву мы перенеслись. Анализ случаев зловещего привёл нас к древнему анимистическому мировоззрению, отличительные признаки которого — наполнение мира духами людей, нарциссическая переоценка человеком собственных душевных процессов, всемогущество мысли и построенная на нём магическая техника, наделение тщательно отмеренными магическими силами других людей и вещей (мана), а также всевозможные творения фантазии, которые неограниченный нарциссизм этого периода человеческого развития выставляет в качестве защиты от неоспоримых притязаний реальности. Кажется, все мы в своём индивидуальном развитии прошли соответствующую этому анимизму первобытных людей фазу, и ни у одного из нас она не прошла, не оставив после себя каких-то способных ещё проявиться остатков и следов, так что всё, кажущееся нам сегодня «зловещим», обусловлено тем, что восходит к этим остаткам анимистической душевной деятельности и побуждает их проявиться.

(Ср. Раздел III книги «Тотем х табу» (1913), «Анимизм, магия и всемогущество мысли». Там есть к такое примечание: «Кажется, мы наделяем характером «зловещего» такие впечатления, которые могут подтвердить всемогущество мысли и анимистический образ мышления вообще, в то время как в своём суждении мы уже от него отвернулись».)

Здесь уместно сделать два замечания, в которых я хотел бы запечатлеть суть содержания этого моего маленького исследования. Во-первых, если психоаналитическая теория не ошибается в том, что всякий эмоциональный аффект, всё равно какого рода, в результате вытеснения превращается в страх, то среди случаев страшного должна иметься такая группа, на примере которой можно показать, что это страшное есть нечто когда-то вытесненное, а ныне возвращающееся. Этот род страшного и оказался бы зловещим, причём совершенно независимо от того, было ли само оно изначально страшным или же сопровождалось каким-то иным аффектом. Во-вторых, если тайная природа зловещего действительно такова, то нам становится понятно, почему в языковом употреблении das Heimliche может переходить в свою противоположность, das Unheimliche (см. выше), ибо зловещее это в действительности не является чем-то новым или суждым: это, напротив, нечто издавна известное душевной жизни, отчуждённое от неё лишь под действием процесса вытеснения. Связь зловещего с вытеснением проясняет нам теперь и шеллинговскую дефиницию, согласно которой зловещее есть нечто такое, что должно было бы оставаться в сокрытии, но всплыло на поверхность.

Теперь нам остаётся ещё лишь проверить достигнутое нами понимание, воспользовавшись им при объяснении некоторых других случаев зловещего.

В высшей степени зловещим многим людям кажется всё то, что связано со смертью, с трупами и возвращением мёртвых, с духами и призраками. Мы выяснили, что многие современные языки передают наше выражение ein unheimliche Haus не иначе, как описательно: «дом, в котором нечисто», «дом с привидениями». Собственно, мы могли бы начать своё исследование именно с этого (может быть, наиболее сильного) примера зловещести, но мы не сделали этого, потому что зловещее здесь слишком уж смешано с жутким и отчасти им перекрывается. Однако едва ли в какой-то иной области наши мысли и чувства с первобытных времён изменились настолько же мало, а старое, прикрытое лишь тонким покровом, осталось в столь же хорошей сохранности, как и в нашем отношении к смерти. Хорошее объяснение этому застою дают следующие два момента — сила наших изначальных эмоциональных реакций и неопределённость нашего научного знания. Наша биология ещё не смогла решить, является ли смерть необходимой судьбой всякого живого существа или же лишь регулярным, но, возможно, избегаемым случаем внутри жизни. Хотя положение «Все люди смертны» фигурирует во всех учебниках как образец всеобщего утверждения, оно не убеждает ни одного человека, и в бессознательном нашем сейчас, как и некогда, столь же мало места для представления о собственной смертности. Религии всё ещё продолжают оспаривать у факта индивидуальной смерти, который невозможно отрицать, его значение и постулировать существование после окончания жизни; государственные власти полагают невозможным поддерживать порядок среди живых, если людям придётся отказаться от мысли об исправлении жизни земной в лучшем потусторонье; объявления, расклеенные на тумбах в наших больших городах, приглашают нас на лекции, в которых нас обещают научить, как мы можем вступить в контакт с душами умерших, и невозможно отрицать того факта, что многие лучшие умы и тончайшие мыслители среди людей науки, особенно к концу своей жизни, высказывали суждение, что возможности для подобного общения существуют. Поскольку почти все мы в этом пункте мыслим как дикари, не следует удивляться и тому, что в нас столь силён ещё первобытный страх перед мёртвыми, готовый прорваться наружу, как только нечто предоставит ему такую возможность. По-видимому, он всё ещё обладает своим старым смыслом — мёртвый будто бы превратился во врага пережившего его и намеревается за-брать его с собой в качестве товарища по его новой экзистенции. Что касается этой неизменности установки по отношению к смерти, мы бы могли, скорее уж, задаться вопросом о том, что сталось с вытеснением, этим необходимым условием, требующимся для того, чтобы первобытное могло возвратиться как нечто зловещее. Но ведь оно и остаётся: официально так называемые образованные люди не верят больше в то, что души умерших могут дать увидеть себя, они связан ли их появление с отдалёнными и редко реализующимися условиями, и изначально в высшей степени двусмысленная, амбивалентная установка по отношению к мёртвому для высших слоёв общества ослабилась в недвусмысленную установку пиетета. [Ср. «Табу и амбивалентность» в «Тотеме и табу».]

Теперь нам требуется добавить лишь немногое, поскольку анимизм, магия, колдовство, всемогущество мысли, отношение к смерти, непреднамеренное повторение и кастрационный комплекс практически исчерпывающим образом охватывают все факторы, ответственные за превращение страшного в зловещее.

Зловещим мы зовём и живого человека тогда, когда мы приписываем ему некие злые намерения; но одного этого ещё недостаточно, мы должны добавить, что его намерения нанести нам какой-то вред могут осуществиться при помощи неких совершенно особых сил. Хороший пример тут «Gettatore» — эта зловещая фигура римского суеверия, которую Альбрехт Шеффер в книге «Жозеф Монфор», выказав поэтическую интуицию и глубокое психоаналитическое чутьё, сумел преобразить в симпатичный нам образ. Но эти тайные силы вновь переносят нас на почву анимизма. Смутная догадка о наличии подобных тайных сил — вот что делает Мефистофеля столь зловещим в глазах благочестивой Гретхен: «Ей мнится, что я — некий дух, а, возможно, даже дьявол».

Зловещее впечатление от эпилепсии, от безумия восходит к тому же истоку. Непосвящённый видит в них перед собой проявление таких сил, о существовании которых в своём ближнем он и не догадывался, но едва заметное движение которых в отдалённых закоулках собственной личности он, однако, в состоянии смутно почуять. В средние века все эти болезненные проявления последовательно и с психологической точки зрения почти корректно приписывали действию демонов. Я бы ничуть не удивился, услышав, что и сам психоанализ, занимающийся раскрытием этих тайных сил, в силу этого сделался в глазах многих людей зловещим. В одном случае, когда мне удалось добиться выздоровления одной болевшей многие годы девушки (хотя и не так уж скоро), я сам услышал это от матери девушки, спустя долгое время после её выздоровления.

Отрубленные члены, отсечённая голова, отрезанная от руки кисть, как в сказке Гауфа, ноги, пляшущие сами по себе, как в упомянутой книге А. Шеффера, имеют в себе нечто необычайно зловещее, особенно когда они, как в последнем примере, наделяются ещё и какой-то самостоятельной активностью. Мы знаем уже, что эта зловещесть восходит к кастрационному комплексу. Многие люди сочли бы за венец зловещести представление о том, будто они, мнимо мёртвые, погребены заживо. Лишь психоанализ научил нас тому, что эта внушающая жуть фантазия есть не что иное, как трансформация другой, которая изначально не была чем-то жутким, но сопрягалась с известным сладострастием, а именно — с фантазией о пребывании в материнской утробе.

* * *

Добавим ещё кое-какие замечания общего порядка, хотя, строго говоря, всё это и содержится уже в наших предыдущих выкладках относительно анимизма и преодолённых способах работы душевного аппарата. Тем не менее, мне кажется, что заслуживает быть выделенным особо следующее обстоятельство: зловещее впечатление часто и легко производится тогда, когда размываются границы между фантазией и действительностью, когда перед нами предстаёт вдруг наяву нечто такое, что до сих пор мы считали принадлежащим царству фантазии, когда какой-нибудь символ полностью перенимает функции и значение символизируемого и т. п. На этом основывается и значительная доля той зловещести, которая окутывает магическую практику. Инфантильным элементом здесь, господствующим также и в душевной жизни невротиков, является чрезмерное акцентирование психической реальности в ущерб материальной — черта, сопряжённая с верой во всемогущество, мысли. Во времена блокады, в самый разгар» мировой войны, ко мне в рукй попал номер английского журнала «Стрэнд», в котором, среди прочих не слишком-то интересных материалов, я прочёл один запомнившийся мне рассказ. Речь в нём шла о том, как одна молодая пара переехала в мебелированную комнату, где они обнаружили странной формы стол с резьбой по дереву, изображавшей крокодилов. К вечеру в комнате начинает распространяться характерная, невыносимая вонь, молодые люди натыкаются на что-то впотьмах, им кажется, что они видят, как нечто неясное скользит до лестнице, — короче, нам даётся понять, что присутствие этого стола в доме послужило причиной того, что в нём завелись какие-то призрачные крокодилы или что деревянные чудища обретали в темноте жизнь или что-то в этом роде. История эта была весьма незамысловатой, но зловещий эффект её чувствовался как нечто из ряда вон выходящее.

В заключение этого наверняка не полного ещё собрания примеров надлежит упомянуть один опыт из психоаналитической работы, который, если только он не основывается на случайном совпадении, даёт прекрасное подкрепление нашей теории зловещего. Часто случается, что мужчины-невротики заявляют, будто женские гениталии для них — нечто зловещее. Зловещее это, однако, есть ход, ведущий на древнюю родину (Heimat) человечества, в такую местность, где пребывал каждый из нас некогда и прежде всего. Liebe ist Heimweh, «любовь — это тоска по родине», утверждается в одном шутливом высказывании, и когда видящий сон человек ещё во сне своём думает о какой-то местности или ландшафте: «Это мне знакомо, тут я уже был однажды», — то местность эту правомерно истолковать как гениталии или чрево матери. Таким образом, и в этом случае зловещее оказывается чем-то некогда родным (Heimische), давно известным. Приставка же «un» в этом слове (das Unheimliche) есть метка вытеснения.

* * *

При чтении всего вышеизложенного у читателя должны были возникнуть некие сомнения, которые теперь уместно собрать воедино и огласить.

Может статься, что зловещее есть нечто Heimliche-Heimiche, испытавшее вытеснение и затем вернувшееся, и что всё зловещее выполняет это условие. Но подобная выборка не разрешает, кажется, загадки зловещего. Очевидно, что наше положение необратимо: не всё то, что напоминает о вытесненных импульсах желания и преодолённых способах мышления индивидуальной предыстории или первобытного времени, есть поэтому также и зловещее.

Мы не умолчим и о том, что почти для всякого примера, который должен был доказать наше положение, можно отыскать аналогичный, ему противоречащий. Например, отрубленная рука в гауфовской сказке «История об отрубленной руке» определённо действует зловещим образом, и этот эффект мы возвели к кастрационному комплексу. Но вот в рассказе Геродота о сокровище Рампсинита, где мастер-вор, которого хочет задержать царевна, оставляет в её руке отрубленную руку своего брата, [а сам ускользает], — тут не только я, но и другие, очевидно, рассудят, что штрих этот не вызывает никакого зловещего эффекта. Немедленное исполнение желаний в «Кольце Поликрата» определённо действует на нас столь же зловещим образом, как и на царя Египта. Однако наши сказки переполнены немедленными исполнениями желаний, а зловещим при этом и не пахнет. Женщина в сказке о «Трёх желаниях», соблазнившись запахом сосиски, говорит, что ей также хотелось бы получить колбаску, и та немедленно оказывается перед ней на тарелке. Её рассерженный муж желает, чтобы она повисла у бестолковой жены на носу. Мгновение — и она уже болтается на носу у незадачливой жены. Всё это весьма впечатляюще, но зловещим не является ни в малейшей степени. Сказка вообще часто ставит себя на анимистическую точку зрения всемогущества мысли и желания, и однако я не сумел бы назвать ни одной настоящей сказки, в которой имелось бы нечто зловещее. Мы услышали, что в высшей степени зловещий эффект производит оживление неодушевлённых вещей, картин или кукол: но вот в сказках Андерсена жизнью наделяются домашняя утварь, мебель, оловянный солдатик, и однако ничто, наверное, не находится так далеко от зловещего, как они. И оживление прекрасной статуи Пигмалиона мы также едва ли воспринимаем как зловещее.

Мнимую смерть и воскрешение из мёртвых мы признали за весьма зловещие представления. Но подобные вещи опять-таки весьма обычное дело в сказках; кто бы осмелился назвать зловещим моментом тот, в который Снегурочка, например, вновь открывает свои глаза? И воскрешение из мёртвых в историях о чудесах, например из Нового Завета, также вызывают такие чувства, которые со зловещим не имеют ничего общего. Непреднамеренное возвращение одного и того же, продемонстрировавшее нам столь несомненно зловещие эффекты, служит, тем не менее, в ряде случаев и для произведения иных, весьма отличных эффектов. Мы упомянули уже один такой случай, в котором оно использовалось как средство вызвать комическое чувство, и могли бы привести кучу примеров такого рода. В других случаях оно служит для усиления и т. п. Далее: откуда происходит зловещесть безмолвия, одиночества, темноты? Не указывают ли эти факторы на роль опасности при возникновении [чувства] зловещего, даже если это те самые условия, при которых, как мы видим, чаще всего выказывают страх дети? И действительно ли мы можем всецело пренебречь моментом интеллектуальной неопределённости, раз уж мы допустили его значимость для зловещего в смерти?

Так что мы, наверное, должны быть готовы допустить, что определяющими для возникновения зловещего чувства являются ещё и другие материальные условия, помимо установленных нами выше. Мы могли бы сказать, что на этом предварительном результате психоаналитический интерес к проблеме зловещего заканчивается, а остальное требует будто бы какого-то эстетического исследования. Но так мы открыли бы двери сомнению в том, на какую ценность может, собственно, претендовать наша мысль о том, что зловещее происходит от вытесненного Heimischen.

Одно наблюдение может указать нам путь к решению этих сомнений. Почти все примеры, противоречащие нашим ожиданиям, взяты из области вымысла, литературы. Мы можем усмотреть здесь намёк на то, чтобы провести различие между тем зловещим, которое переживается, и тем зловещим, которое просто представляется или о котором читают в книге.

Зловещее в жизни имеет гораздо более простые условия, но охватывает менее многочисленные случаи. Я думаю, оно без исключений согласуется с нашей попыткой решения, всякий раз позволяя возвести себя к чему-то давно знакомому, подвергшемуся вытеснению. Однако и здесь следует произвести весомое и психологически значимое разделение материала, которое мы лучше всего распознаем на соответствующих примерах.

Возьмём зловещее, связанное с всемогуществом мысли, немедленным исполнением желаний, тайными силами, наносящими вред, возвращением мёртвых. Нельзя не признать то условие, при котором здесь возникает чувство зловещего. Мы — или наши первобытные пращуры — считали некогда эти возможности действительностью, были убеждены в реальности этих вещей. Сегодня мы в них уже не верим, мы преодолели этот способ мышления, однако мы не чувствуем себя вполне уверенными по поводу этих новых убеждений, старые всё ещё живут в нас и с нетерпением поджидают своего подтверждения. Как только в нашей жизни случается нечто такое, что, как будто, подтверждает эти отложенные в сторону убеждения, мы испытываем чувство зловещего, к которому можем присовокупить следующее суждение: итак, это всё же верно, что можно убить одним лишь желанием, что мёртвые продолжают жить и показываются в местах, связанных с их прежней деятельностью, и т. п. Для того же, кто, напротив, напрочь и окончательно разделался в себе с этими анимистическими убеждениями, зловещее этого рода отпадает. Самое удивительное совпадение желания и его исполнения, самое загадочное повторение схожих переживаний на одном и том же месте или в одну и ту же дату, самые обманчивые видения и самые подозрительные шорохи не введут его в заблуждение, не вызовут в нём того страха, который можно обозначить как страх перед «зловещим». Речь здесь, стало быть, идёт о проблеме проверки на реальность, о вопросе относительно материальной реальности.

(Поскольку и зловещий эффект двойничества относится сюда же, интересно исследовать, какое воздействие оказывает на вас неожиданная и нечаянная встреча с отражением собственной персоны. Э. Мах сообщает в «Analyse der Empfindungen» (1990, S. 3) о двух подобных наблюдениях. Один раз он немало перепугался, осознав, что увиденное им лицо — его собственное. В другой раз он составил весьма недоброжелательное суждение о якобы незнакомом человеке, поднявшемся в его омнибус: «И что это за тощий учителишка сюда лезет!». — Я могу поведать об одном схожем приключении. Я сидел один в отделении спального вагона, как вдруг при внезапном рывке тронувшегося поезда дверь, ведущая в туалет, отворилась, а ко мне вошёл пожилой господин в халате и дорожной шапочке на голове. Я подумал, что он, пытаясь выйти из расположенного между двумя купе туалета, перепутал дверь и по ошибке вошёл ко мне в купе, вскочил, чтобы объяснить ему это, но тут со смущением понял, что вторгшийся был на деле моим собственным отражением в висящем на дверце зеркале. Я всё ещё помню, что вид его мне весьма не понравился. Итак, вместо того, чтобы испугаться двойника, мы оба Мах к я — просто не опознали его. Однако, не было ли испытанное нами неудовольствие каким-то остатком той архаической реакции, которая воспринимала двойника как нечто зловещее?)

Иначе обстоит дело с тем зловещим, которое идёт от вытесненных инфантильных комплексов, от кастрационного комплекса, фантазии о пребывании в материнском чреве и т. д., только вот реальные переживания, пробуждающие: этот род зловещего, не могут быть очень частыми. Зловещее в переживании принадлежит большей частью к первой группе, но для теории весьма значимо разделение этих двух групп. При зловещем, восходящем к инфантильным комплексам, вопрос о материальной реальности вообще не встаёт, её место занимает реальность психическая. Речь идёт о действительном вытеснении какого-то содержания и о возвращении вытесненного, а не о снятии веры в реальность этого содержания. Можно было бы сказать, что в одном случае вытесняется известное представление, а в другом — вера в его (материальную) реальность. Но в этом последнем выражении употребление термина «вытеснение» очевидно выносится за его законные границы. Корректнее будет, если мы учтём чувствующееся здесь психологическое различие и обозначим то состояние, в котором оказываются анимистические убеждения, как — более или менее совершенную — преодолённость. Наш вывод тогда гласил бы: зловещее в переживании имеет место, когда под действием какого-то впечатления вновь оживляются вытесненные инфантильные комплексы или когда вновь кажутся подтверждёнными преодолённые первобытные убеждения. Наконец, мы не должны позволить своему предпочтению гладких развязок и прозрачного изложения не дать нам признать то обстоятельство, что два установленных здесь рода зловещего в переживании не всегда можно чётко разграничить. Мы не слишком удивимся этой зыбкости разграничении, если вспомним, что первобытные убеждения теснейшим образом связаны с инфантильными комплексами и, собственно, коренятся в них.

Зловещее в вымысле — в фантазии, в литературе — действительно заслуживает особого рассмотрения. Прежде всего, оно богаче зловещего в переживании, оно целиком охватывает последнее и, кроме того, ещё и нечто другое, чего не происходит в реальных жизненных условиях. Оппозиция вытесненного и преодолённого не может быть перенесена на зловещее в литературе, не подвергнувшись глубокой модификации, ибо условием своего существования царство фантазии имеет то, что содержание его избавлено от проверки на реальность. Парадоксально звучащий вывод отсюда гласит, что в литературе не является зловещим многое из того, что было бы зловещим, если бы произошло в жизни, и что в литературе налицо множество таких возможностей порождения зловещих эффектов, которые отпадают для жизни.

Ко многим вольностям сочинителя относится и то, что он волен избирать изображаемый им мир так, что тот либо совпадает с известной нам реальностью, либо каким-то образом от неё отдаляется. В любом случае мы за ним следуем. Мир сказки, например, изначально оставил почву реальности и принял анимистические убеждения. Исполнение желаний, тайные силы, всемогущество мысли, оживление безжизненного, которые вполне обычны в сказке, могут не производить тут каких-то зловещих эффектов, ибо для возникновения зловещего чувства, как мы выяснили, требуется наличие в суждении внутреннего конфликта, при котором встаёт вопрос, не является ли всё же реально возможным преодолённое невероятное, — вопрос, который в силу особых предпосылок сказочного мира вообще устраняется. Сказка, таким образом, доставляя нам большинство примеров, противоречащих нашему решению проблемы зловещего, реализует первый из вышеупомянутых случаев: в сфере вымысла не является зловещим многое такое, что должно было бы иметь зловещий эффект, случись оно в жизни. Кроме того, к сказке относится ещё и ряд других моментов, которые надлежит вкратце затронуть ниже.

Сочинитель может создать себе и такой мир, который менее фантастичен, нежели мир сказочный, однако же отличается от реального допущением в него каких-нибудь высших духовных сущностей, демонов или духов умерших. До тех пор, пока подобные фигуры остаются в рамках, очерченных предпосылками данной поэтической реальности, всё зловещее, которое могло бы быть связано с ними, отпадает. Души дантова Ада или привидения в шекспировских «Гамлете», «Макбете», «Юлии Цезаре» могут быть достаточно мрачными и устрашающими, но зловещего в них, по сути, столь же мало, как и в радостном мире богов Гомера. Мы подлаживаем своё суждение под условия этой вымышленной поэтом реальности и рассматриваем души, духов и призраков так, как если бы они были полноправными живыми существами, какими являемся мы сами в материальной реальности. Это также такой случай, в котором всякая зловещесть испаряется.

Иначе обстоит дело, когда сочинитель по видимости поставил себя на почву обыденной реальности. Тогда он принимает также и все те условия, которые имеют значение для возникновения зловещего чувства в реальной жизни, и всё то, что действует зловеще в жизни, действует таким же образом и в его сочинении. Но в этом случае сочинитель может и значительно увеличить и преумножить зловещее в сравнении с той его мерой, что возможна в жизни, позволяя произойти таким событиям, которые в действительности не могли бы быть пережиты, или могли бы, но крайне редко. Тогда он в каком-то смысле предаёт нас там, где речь идёт о наших суевериях, почитаемых за преодолённые, он обманывает нас, обещая нам сначала обыденную действительность, а затем всё-таки выходя за её пределы. Мы реагируем на его вымыслы так, как реагировали бы на собственные переживания;

когда же мы замечаем обман, уже слишком поздно, писатель достиг уже своей цели, однако я должен сказать, что ему не удалось добиться чистого эффекта. Мы остаёмся с чувством неудовлетворённости, как бы злясь на попытку обмануть себя; я это особенно явственно ощутил после прочтения рассказа Шницлера «Die Weissagung» и схожих произведений, заигрывающих с чудесным. В распоряжении у писателя есть тогда ещё одно средство, при помощи которого он может избавить нас от этого недовольства и одновременно увеличить свои шансы на успех. Оно состоит в том, что в течение долгого времени он не позволяет нам разгадать, какие же, собственно, предпосылки он избрал для изображаемого им мира, или же в том, что вплоть до конца книги он с искусством и лукавством избегает подобного решающего разъяснения. В целом же, здесь реализуется следующий указанный выше случай: вымысел созидает новые возможности для возникновения зловещего чувства, которые в жизни отпали бы.

Строго говоря, все эти усложнения относятся лишь к тому зловещему, которое возникает из преодолённого. Зловещее, восходящее к вытесненным комплексам, более резистентно; в литературе, если отвлечься от одного условия, оно остаётся столь же зловещим, как и в жизни. Другой род зловещего, восходящий к преодолённому, выказывает этот свой характер как в жизни, так и в литературе, размещающихся на почве материальной реальности, однако может его утратить в вымышленных, созданных поэтом реальностях.

Ясно, что вольности сочинителя и вместе с ними привилегии, которыми пользуется вымысел в том, что касается порождения и сдерживания зловещего чувства, не исчерпываются вышеизложенным. По отношению к жизни мы, в общем, ведём себя пассивно и подвергаемся воздействию со стороны материального. Но для писателя мы особенно податливы: тем настроением, в которое он нас погружает, теми ожиданиями, которые он в нас пробуждает, он может отвести в сторону течение наших чувственных процессов и направить их в иное русло, и он может на одном и том же материале достигнуть зачастую весьма разнородных эффектов. Всё это давно известно и, по-видимому, было глубоко осмыслено профессиональными эстетиками. Нас занесло в эту исследовательскую область почти непреднамеренно, мы поддались искушению разъяснить то противоречие, в которое известные примеры вступают с нашим выведением зловещего. К некоторым из этих примеров мы бы поэтому и хотели сейчас вернуться.

Выше мы задались вопросом, почему отрубленная рука в «Сокровище Рампсинита» не действует так же зловеще, как в гауфовской сказке «История об отрубленной руке». Вопрос этот кажется нам ещё значительнее теперь, когда мы распознали большую резистентность зловещего, проистекающего из вытесненных комплексов. Ответ дать легко. Он гласит: в геродотовском рассказе мы сосредоточены не на чувствах царевны, но на выдающейся хитрости «мастера-вора». Царевна при этом могла и не быть избавлена от зловещего чувства, мы даже склонны считать, что она вообще лишилась чувств, однако сами мы не ощущаем ничего зловещего, поскольку ставим себя не на её место, но на место другого. Иные средства, избавляющие нас от впечатления чего-то зловещего, задействованы в нестроевском фарсе «Der Zerrissene»: беглец, считающий себя убийцей, видит, как из каждого люка, крышку которого он поднимает, ему навстречу встаёт призрак его мнимой жертвы, и в отчаянии восклицает: «Да ведь я всё-таки прикончил лишь одного!» К чему это устрашающее умножение? Мы знаем предварительные условия этой сцены, не разделяем заблуждения «Растерзанного», и потому то, что должно быть зловещим для него, на нас действует с безудержным комизмом. Даже «настоящее» привидение, как в рассказе О. Уайльда «Кентервильское привидение», должно расстаться со всеми своими притязаниями на то, чтобы возбуждать в нас по крайней мере боязнь, когда писатель начинает забавляться тем, что иронизирует и подтрунивает над ним. Столь независимы от выбора материала могут быть в мире вымысла эмоциональные эффекты. В мире сказок чувства страха, а стало быть и зловещие чувства, вообще не должны пробуждаться. Мы это понимаем, и потому закрываем глаза на всё то, что могло бы дать повод для чего-то в этом роде.

Об одиночестве, безмолвии и темноте мы не можем сказать ничего, кроме того, что это действительно такие факторы, с которыми связан не совсем угасший у большинства людей детский страх. Психоаналитическое исследование проблемы этих факторов можно найти в другой работе.

Перевод с немецкого А. В. Гараджа




ОТПРАВИТЬ:       



 





Раскачиваем иммунитет к переменам

От языка неосознаваемых больших допущений, держащих нас в плену ограничений, к языку предположений, которые мы делаем осознанно

Зачастую в нашей жизни очень велик разрыв между стремлением к переменам, как личным, так и в бизнесе, и тем, что происходит на самом деле. Так почему перемены, на которые мы уже решились и даже внедрили в свою жизнь, оказываются недостаточно значимыми и долговечными? Как осуществить изменения и где найти силы на их реализацию? «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги «7 преобразующих навыков» издательства «МИФ».

09.07.2019 16:00, Роберт Киган, Лайза Лейхи


Как постичь дзен

Отрывок из книги «Десять минут до дзена» издательства «МИФ»

Чтобы успокоиться и достичь внутренней гармонии, нужно не так много. Оуэн О’Кейн разработал особую практику, которую назвал «Десять минут до дзена». «Частный корреспондент» публикует отрывок из одноименной книги издательства «МИФ», в котором говорится, почему же нам необходимо всего 10 минут для того, чтобы пережить стресс и обрести душевное равновесие.

25.06.2019 16:00, Оуэн О’Кейн


Как стать счастливым?

Отрывок из книги «Беседы о счастье» издательства «МИФ»

Книга Аркадия Панца «Беседы о счастье» издательства «МИФ» помогает каждому из нас посмотреть на проблемы с другой стороны. Она предназначена для тех, кто хочет стать счастливее и спокойней. Если вам не хватает внутренней наполненности, на этих страницах вы сможете найти ответы на свои вопросы. «Частный корреспондент» публикует отрывок, в котором говорится о том, бывает ли жизнь без счастья и выгодно ли быть реалистом.

19.05.2019 16:00, Аркадий Панц


Освободи мозг

Что делать, когда слишком много дел

Мы живем в режиме многозадачности, пытаясь все успеть, и часто вместо удовлетворения от работы мы получаем раздражение и усталость. Можно ли сохранять продуктивность, продолжая активно использовать высокие технологии? Нейропсихиатр Тео Компернолле утверждает, что да — если подходить к этому с умом. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги «Освободи мозг: что делать, когда слишком много дел» издательства «Альпина Паблишер», в котором говорится о самых эффективных методах разгрузки мозга.

18.05.2019 16:00, Тео Компернолле


Великий перебежчик

16 апреля 1889 года родился Чарли Чаплин

В книге Валерия Головского «Перебежчики и лицедеи» (Нижний Новгород: Деком, 2006) речь идёт о далеко не всем известных сторонах жизни таких людей, как Рудольф Нуриев, Михаил Калатозов, Аркадий Шевченко, Мэрилин Монро. В этом же списке и Чарли Чаплин. Книга выстроена на базе материалов Федерального бюро расследований США и других американских архивов.

16.04.2019 17:00, Валерий Головской


Мифы о российских космонавтах

От марсианских атлантов до лунного заговора

Заголовки в прессе пестрят разные, в том числе не совсем достоверные. А про материалы, связанные с освоением космоса, и говорить нечего. Начиная с XX века, то и дело появляются мифы о том, кто был первым космонавтом, а кто не летал на Луну, что сделал СССР для освоения космического пространства, а что привнесла Америка. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги Антона Первушина «Космическая мифология» издательства «Альпина Паблишер», в котором развеивается миф о том, что до Гагарина люди уже бывали в космосе.

13.04.2019 16:00, Антон Первушин


«Сейчас я разберусь с твоей проблемой»

Как (не) надо помогать человеку в тяжелой ситуации

Находиться рядом с человеком, потерявшим душевное равновесие, непросто — особенно если вы уже сами на грани. Из такой ситуации есть только два выхода: уйти, чтобы сохранить свои силы, или остаться, чтобы помочь. Некоторые считают, что чем активнее помощник, тем больше пользы он приносит, в действительности же часто все наоборот. О том, как поддерживать человека в сложной ситуации и говорить о вещах, которых принято стесняться, — в отрывке из книги датского психотерапевта Илсе Санд, опубликованном T&P.

16.02.2019 16:00, theoryandpractice.ru


Все чешется

Невролог объясняет, как возникает зуд и при чем тут философия

Невыносимый зуд — возможно, худшая форма пытки. Желание почесаться нельзя превозмочь, у окружающих же оно вызывает брезгливость: человек, который чешется, кажется не только запаршивевшим, но еще и слабовольным. Профессор неврологии Дэвид Линден посвятил ощущению зуда главу своей книги «Осязание. Чувство, которое делает нас людьми». T&P публикуют ее с сокращениями.

12.02.2019 16:00, theoryandpractice.ru


Не просто учитесь — закрепляйте знания

Отрывок из книги «Мастер своего дела. Семь практик высокой продуктивности» издательства «МИФ»

В ходе уникального исследования Мортен Хансен изучил существующие способы поднять работоспособность, отобрал основные идеи и проверил их на пяти тысячах человек. Он оценил, насколько традиционные и разрекламированные подходы, например усердие, умение определять приоритеты или поиск своего истинного призвания, соотносятся с реальными карьерными успехами опрошенных — врачей, менеджеров, рядовых сотрудников компаний, строителей и даже крупье казино. В книге «Мастер своего дела. Семь практик высокой продуктивности» издательства «МИФ» он рассказывает, как именно добиваться лучших результатов. «Частный корреспондент» публикует отрывок.

11.02.2019 16:00, Мортен Хансен


Магия нашего мозга

Отрывок из книги «Инкогнито. Тайная жизнь мозга» издательства «МИФ»

Пока мы воображаем себя хозяевами жизни, прямо внутри и отдельно от нас живет и действует орган, который формирует надежды, планы, страхи, желания, инстинкты. Он конструирует поведение и физическое состояние всего организма. Это центр управления, который руководит всей работой, собирая данные через маленькие порталы в бронированном бункере черепа. В книге «Инкогнито. Тайная жизнь мозга» издательства «МИФ» известный нейробиолог Дэвид Иглмен открывает механизмы непостижимой работы человеческого мозга. «Частный корреспондент» публикует отрывок.

27.01.2019 16:00, Дэвид Иглмен






 

Новости

Московские библиотеки раздадут десятки тысяч списанных книг
4 июля на сайте knigi.bibliogorod.ru появится новый список книг, которые библиотеки готовы передать в добрые руки.
В Новосибирске вышел сборник стихов, посвящённых трагически погибшему поэту Виктору Iванiву
Книга «Город Iванiв», состоящая из поэтических посвящений новосибирскому писателю, поэту и переводчику Виктору Iванiву (Иванову), покончившему с собой в феврале 2015 года, вышла на его родине.
Издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве
В первый день выставки Нон-Фикшен издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве в рамках программы «Открытая наука». В основе программы лежит реализация проектов по расширению открытого доступа к научным знаниям.
Восьмой "Гарри Поттер"
Новая книга о Гарри Поттере выйдет в России в ноябре
От создателя Гарри Поттера
Джоан Роулинг пишет новую книгу для детей

 

 

Мнения

Сергей Васильев

«Так проходит мирская слава…»

О ситуации вокруг бывшего министра Михаила Абызова

Есть в этом что-то глобально несправедливое… Абызов считался высококлассным системным менеджером. Именно за его системные менеджерские навыки его дважды призывали на самые высокие должности.

Сергей Васильев, facebook.com

Каких денег нам не хватает?

Нужны ли сейчас инвестиции в малый бизнес и что действительно требует вложений

За последние десятилетия наш рынок насытился множеством современных площадей для торговли, развлечений и сферы услуг. Если посмотреть наши цифры насыщенности торговых площадей для продуктового, одёжного, мебельного, строительного ритейла, то мы увидим, что давно уже обогнали ведущие страны мира. Причём среди наших городов по этому показателю лидирует совсем не Москва, как могло бы показаться, а Самара, Екатеринбург, Казань. Москва лишь на 3-4-ом месте.

Иван Засурский

Пост-Трамп, или Калифорния в эпоху ранней Ноосферы

Длинная и запутанная история одной поездки со слов путешественника

Сидя в моём кабинете на журфаке, Лоуренс Лессиг долго и с интересом слушал рассказ про попытки реформы авторского права — от красивой попытки Дмитрия Медведева зайти через G20, погубленной кризисом Еврозоны из-за Греции, до уже не такой красивой второй попытки Медведева зайти через G7 (даже говорить отказались). Теперь, убеждал я его, мы точно сможем — через БРИКС — главное сделать правильные предложения! Лоуренс, как ни странно, согласился. «Приезжай на Grand Re-Opening of Public Domain, — сказал он, — там все будут, вот и обсудим».

Иван Бегтин

Слабость и ошибки

Выйти из ситуации без репутационных потерь не удастся

Сейчас блокировки и иные ограничения невозможно осуществлять без снижения качества жизни миллионов людей. Информационное потребление стало частью ежедневных потребностей, и сила государственного воздействия на эти потребности резко выросла, вызывая активное противодействие.

Владимир Яковлев

Зло не должно пройти дальше меня

Самое страшное зло в этом мире было совершено людьми уверенными, что они совершают добро

Зло не должно пройти дальше меня. Я очень люблю этот принцип. И давно стараюсь ему следовать. Но с этим принципом есть одна большая проблема.

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.