Жозефа Наджа в России уже видели, но на сей раз работу режиссёра-хореографа «Шерри-бренди» показывают в рамках респектабельного Чеховского фестиваля. Степень легитимизации заставляет относиться к нему уже не как к молодому революционеру-новатору, но как к действующему европейскому классику.
Жозефу Наджу везёт. Хотя везение у него своеобразное: абсолютно помимо своей воли он из венгерского студента, занимающегося танцем и философией, превратился во французского хореографа, приглашенного режиссёра на Авиньонском фестивале и «самого загадочного персонажа современного театра».
Наджа в России уже видели — на том же фестивале NET, но на сей раз работу режиссёра-хореографа «Шерри-бренди» показывают в рамках респектабельного Чеховского фестиваля в респектабельных «Фоменках». Навестит Надж в этом году и Авиньонский фестиваль, — иными словами, степень легитимизации заставляет относиться к нему уже не как к молодому революционеру-новатору, но как к действующему европейскому классику, подлежат его работы стандартному анализу или нет.
— «Шерри-бренди», спектакль, который вы привезли в Москву, показывают в рамках Чеховского фестиваля. Является ли Чехов для вас в чём-то особенной фигурой?
— Чехов? Чехов — один из театральных авторов, которые сопровождали меня всю жизнь. С первого дня, когда я стал ходить в театр, я пересмотрел множество постановок его пьес. И участие в чеховском фестивале для меня — возможность предложить новый взгляд на творчество этого удивительного человека.
Я перечитал сборник чеховских рассказов и нашёл упоминание о Сахалине — и о том, что означало это место во времена Чехова. Я почувствовал Сахалин, и он стал для меня отправной точкой в подготовке спектакля; размышлением о возможности или невозможности заниматься театром в таких условиях.
Центральным персонажем в моей работе, точкой отсчёта стал Светловидов, пожилой актёр, который размышляет о своей жизни в театре, о смерти, о ролях, которые ему довелось сыграть и которые ещё довёдется, о том, был ли во всём этом какой-то смысл.
Забытый в пустом пространстве актёр размышляет о фиглярстве и непостоянстве публики, декламирует монологи из старых ролей. И я внезапно задумался о его размышлениях и о его имени — «тот, который видит свет». С этого и начинается мой спектакль — с игры света и тела, и в кратком моменте скольжения света по телу человека заключается эмбрион возможного, будущего.
После в пьесе речь зайдет о ГУЛаге, о фигуре поэта Осипа Мандельштама, его поэзии и его смерти.
— В России и Чехов, и Мандельштам зачастую определяются как классика, не позволяющая эксперимента. Вы же облекаете их материал в совершенно новую форму. Важна ли для вас традиция? Ведь сам спектакль «Шерри-бренди» суть размышление о протяженности во времени и памяти.
— Конечно, с одной стороны, это вопрос преемственности, вопрос традиции, но один из важнейших вопросов для меня — как меняется время, как меняются эпохи и каково возможное сегодняшнее восприятие таких фигур, как Чехов или Мандельштам в театральной драматургии.
— И, стало быть, оба оказываются вполне современными авторами, отражающими современность через призму прошлого?
— Конечно. Может быть, это тривиально, но я считаю, что гений — явление вневременное, не зависящее от времени и пространства. Да и размышления о прошлом всегда актуальны.
— Вы пришли в театр из пластического искусства и хореографии, но сейчас ваши постановки всё больше напоминают перформансы Яна Фабра или Ги Кассье. Вы смешиваете жанры или для вас жанрового деления не существует?
— Я бы сказал, что театр для меня — это искусство спектакля, в котором хореография как работа играет важную роль, но не только она. Я также работаю над визуальной драматургией, музыкальной мыслью, зато слово для меня значит куда меньше: в моей работе всё направлено на работу с телом.
Пожалуй, центральный элемент — энергия тела, присутствие тела, которое при помощи различных средств выражает мельчайшие оттенки эмоций и характеров. Но эту энергию нужно вывести, получить, а для этого очень важно воображение и ощущение театра.
— Ощущение театра как театрального пространства или как жеста?
— Нет, силы композиции, понимания театральности, истоков драмы, которая разворачивается в театральном пространстве.
У меня нет чёткого момента начала или алгоритма действий, которому бы я следовал всегда. Очень часто меня вдохновляет текущий момент, но не менее часто я обращаюсь и к своим старым записям. Моя работа — всегда развитие внутренних мыслей, противопоставление и взаимопроникновение того, что я думал когда-то, и того, что занимает меня сейчас.
Но, конечно, всё зависит от моего настроения, от состояния моей души на текущий момент; вокруг этого я и организовываю работу. Таким образом, любая работа вытекает из предыдущей.
— Какое место занимает работа в вашей повседневной жизни и повседневная жизнь — в работе?
— Колоссальное. Фактически я работаю всё время — у меня нет личной жизни, отдельной от работы. Увидеться с друзьями, отдохнуть на природе — это занимает так мало времени! Я мог бы всё время не вылезая существовать в плотном пространстве работы и своих мыслей.
— Какой вид искусства вам ближе всего, помимо собственно театра? На какой материал вы опираетесь? Литература? Музыка?
— Музыка и только во вторую очередь — литература. Чтобы собраться с мыслями, подготовиться к работе, мне необходима музыка.
— Музыка какого рода?
— Моя собственная музыка — та музыка, которую я слышу в тишине. И время, проведённое на сцене, тоже музыка для меня.
Вообще у меня сложные отношения с искусством, не обращайте внимания. Я сформировался под влиянием венгерской культуры, которая и сейчас значит многое для меня и которую я в какой-то степени представляю — всё, что имеет корни в венгерской литературе, особой музыкальной традиции. Я долгое время живу во Франции и уже отсюда стал много путешествовать: я побывал почти везде, от Латинской Америки до Японии, и каждая из культур оказала на меня определённое влияние.
— А что вы думаете об исповедуемом европейским союзом «культурном многообразии»? Не получается ли, что чересчур многие художники теряют индивидуальность под грузом впечатлений?
— На самом деле это очень сложный вопрос. Мне кажется, что культурное многообразие не должно быть общенациональной программой или эдаким «руководством к действию» на государственном уровне. Каждый человек решает этот вопрос сам для себя — и важно то, как он его решает.
Мы же всё время находимся в поиске, обращаемся к разным источникам, а потом анализируем полученные впечатления, сходства и различия, — всё это формирует нашу индивидуальность.
— Но влияет ли ваше национальное самосознание на культурное самоопределение?
— Ну, если бы мне пришлось проводить концептуальный анализ моей позиции, я бы сказал, что с самого начала я привнёс в современный французский театр привкус центральной Европы или даже Восточной.
— И приняла ли Франция этот привкус? Стала ли Восточная Европа частью общего культурного европейского пространства?
— На этот вопрос, увы, пока нет ответа. Ответ будет зависеть от следующего поколения, которое сейчас выходит на сцену: смогут ли они переварить этот вкус, смогут ли принять новую реальность, открывшееся пространство, воспользоваться открывшимся доступом к информации, которой не было у предшествующих поколений.
Им придется столкнуться с достаточно сложной ситуацией — с одной стороны, справиться с этим новым объёмом информации и впечатлений, интегрироваться с тем, что происходит в мире, а с другой — сохранить собственное самосознание.
— Вы считаете, что это возможно?
— Это не просто возможно — это необходимо.
— Подчас создаётся впечатление, что новое поколение находится чересчур под влиянием общераспространенных идей глобализации…
— Да, я сталкивался с этим во многих странах, с зависимостью от того, что происходит вокруг, но это ошибочный путь.
— К вопросу о глобализации. В 2006 году вы были приглашенным директором Авиньонского фестиваля — крупнейшего и, возможно, наиболее статусного в мире. В этом году вы тоже приезжаете на фестиваль. Изменилось ли что-нибудь в вашем подходе?
— Пожалуй, нет. Разве что прошло столько лет, все эти годы я работал, и вот мой новый спектакль — результат этой работы.
Мне кажется, фестивали важны для становления артистов, так как они предоставляют определенную площадку для экспериментов, определённую публику, готовую эти эксперименты воспринять, а также возможность встретиться с самым широким кругом профессионалов.
Конечно, иногда фестиваль может превратиться в узкий междусобойчик, но это уже зависит от каждого организатора. В рамках фестиваля просто необходимо устраивать разнообразные круглые столы, дискуссии, встречи, обсуждения; при этом люди не должны 24 часа в сутки обсуждать театр и только театр.
Нужно привлекать людей, занимающихся другими дисциплинами, — философов, писателей — и обсуждать искусство с ними. Именно это Авиньон и пытается сделать.
— Если бы вам пришлось проводить фестиваль, скажем, в Орлеане, кого бы вы позвали?
— Есть ряд людей, чье творчество я очень ценю. Ромео Кастелуччи, например; это люди, чьи работы меня интересуют. Я бы также составил музыкальную программу и — параллельно — выставки, чтобы расширить театральное пространство, включив в него визуальные искусства и музыку.
— Вы говорите о расширении театрального пространства, но в чём для вас заключается разница между классическим театром и современным театром?
— Классический театр основан на искусстве толкования, классическом исполнении пьес известных и старинных авторов. Современный театр занят поиском отражения культуры текущего момента в рамках новых форм письма или даже с репликами, которые нельзя назвать словами.
Многие радикалы сейчас говорят, что классический театр мёртв. Так ли это? Вопрос толкования. Я всегда считал, что всё дело в приращении смысла — что нового привнёс тот или иной режиссёр в известную старую пьесу.
— А у вас есть любимая классическая пьеса, которую вы бы хотели поставить?
— Пьесы Бюхнера, несколько работ Шекспира… но я с самого начала отошёл от классической традиции, определился с интересным мне направлением письма, которое далеко от классического «разговорного» языка. Я, безусловно, ратую за индивидуальный, tailor-made театр. Это понятие кажется мне куда более ёмким и точным, чем абстрактное «современный театр».
Ещё хуже, когда говорят о национальном театре — национальных театральных традициях в рамках современной ситуации. Мне, например, интересны искания немецкого театра, но не менее прекрасен театр в Польше.
Я бы сказал, что в наши дни ни одна страна не может претендовать на то, что она представляет какое-то направление в театре, тем более доминантное направление.
Если понятие «современный театр» вообще имеет право на существование, то это отдельные личности, которые черпают вдохновение в разных географических и культурных пространствах.
Беседовала Ксения Щербино
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Наталья Осипова: «Идти вперед и развиваться!».
Самая необычная балерина нашего времени о любимых партиях и любимых театрах. - Даешь прогресс в лубяной избушке!
На исторической сцене Большого театра прошли первые крупные гастроли балета - труппы Ла Скала. - С картинки в твоём букридере.
В Пермском Музее современного искусства открылась выставка «Родина», собранная Маратом Гельманом из самых эффектных произведений последних лет. - Ближе, чем кожа.
«Пина: танец страсти 3D» Вима Вендерса позволяет танцу обрести новую подлинность . - Любовь картонных людей.
История удивительного уличного арт-проекта в Берлине. - За руку с Богом.
Отрывок из книги воспоминаний о Роберте Мэпплторпе «Просто дети», выходящей в издательстве Corpus. - Неосознанный летающий объект.
Контрабандное чтиво: это можно собрать самостоятельно. - Куда заводят мечты?
Обзор культурных публикаций недели. Балет «Утраченные иллюзии» в зеркале столичной прессы. - Терзания Варвары.
Откуда у двадцатитрёхлетней девушки подобные темы? Все эти связанные женщины, наручники, черепа... - Казус Мавроматти.
В Берлине, Москве и Петербурге 17 ноября прошли акции в поддержку радикального акциониста.
