А в этом самом Урюпинске, где живут наши казаки, от девок нету проходу, они и в общежитии штабелями и добровольно готовы бросаться под казацкие автомобили, как под казацких лошадей, однако же, эти девки не нужны!
Касаткин: Размышляя впоследствии о «Миннесоте», да и во время просмотра, неизменно вспоминал словечко «берсерк»: уж больно брутальные в фильме персонажи.
И главный герой, похоже, не выходит из состояния исступления. Его нельзя воспринимать с точки зрения нормальной психологии, он вечно куда-то несется, в себя не приходит, да, кажется, и некуда приходить. Старший брат-хоккеист — такой же берсерк, как и Валик из картины «В субботу», если не хлеще.
Берсерки – те персонажи, которые, кажется, принимали психотропные вещества (настой из мухоморов) и бросались в битву голышом, без всяких доспехов, и оружие, которое практиковалось в то время, их не брало. Ну, то есть они были практически мертвыми.
Манцов: То есть опять картина про мертвых людей?
Касаткин: Ну, да. Живенькие такие мертвецы. Хотя корень слова «берсерк» переводится, как медведь, то есть речь, в конечном счете, об оборотне.
Манцов: Так ведь вся поэтика Миндадзе строится на идее оборотничества! Допустим, героя картины «В субботу» зовут на деле не Валик, а Валера.
Касаткин: Берсерки – это люди, которые принадлежат стихии смерти, при этом оставаясь живыми.
Манцов: А!
Касаткин: В любом случае, кончили они не ахти. Впрочем, как мне кажется, Миндадзе воспитывался на жестком американском кино 60—70 годов, на хеппи-энды небогатом. Поэтому его метафоричность и не дотягивает.
Манцов: И что это значит?
Касаткин: Тот же «ползучий» экзистенциализм, в наше время не совсем релевантный. В наше время и в нашей реальности. Что нисколько не отменяет моего пиетета перед Миндадзе.
И вообще, я начал к нему по-иному относиться уже после «Миннесоты». По-правильному, это, наверно, называется «открыл заново». Открыл.
У него есть свои мир, своя топика. Отдельная проблема: насколько адекватно большого художника можно воспринимать через одно-два произведения. Когда смотришь третий-четвертый фильм, то видишь, что этот мир еще больше, и каждый из них – реализация некоего «заветного» инварианта.
Когда посмотрел «Миннесоту», понял, что ее нужно интерпретировать в том же ключе, что и братьев Дарденн, и братьев Коэн, и Майка Ли: ну, то есть это вариации на некую важную для человека тему. И человек этот – Художник (как бы помпезно это не звучало).
Манцов: Помнишь, у нас был диалог «Америка-красавица»? Мы же тогда еще не смотрели «Миннесоту», но, в сущности, работали с той же ролевой моделью, которую использует Миндадзе.
Мне кажется, режиссеру Прошкину-младшему совсем не удалось предъявить Миннесоту как некую недоступную заокеанскую красавицу, а это же базовая метафора, стержень картины: здешних девок миллион, но все они – плотские и доступные – не идут ни в какое сравнение с той самой поэтической Миннесотой, о которой мечтают братья!
Касаткин: Половой вопрос у Миндадзе решен очень интересно: такое ощущение, что он транслирует точку зрения патриархального социума, где мужчины доминируют.
И здесь снова актуализирована идея мужского братства. Возможно, этот «язык» максимально отвечает голосу грузинской крови? Не знаю. В любом случае, это очень важно. Всякое мужское братство – инициатично, от слова инициация, конечно. И в этом смысле главные герои — казаки.
И вроде бы жены есть (хотя младший брат поначалу девствен), но мужской кодекс предписывает профилактические вылазки на чужую территорию.
И, только нахватав на этой территории трофеев, становишься настоящим мужчиной. Мне кажется, глубинная семантическая структура всех сценариев Миндадзе предполагает нечто подобное.
Манцов: Хоккейная команда на искусственном льду, рыбаки на льду реки, внезапно возникающие казаки-омоновцы, любовно выкручивающие руки братьям-хоккеистам…
Касаткин: Ну да. Я снова вспоминаю сцену свадьбы из фильма «В субботу». Свадьба – это по определению единение полов. А у Миндадзе на фоне этого всеобщего межполового «братания», мужики вдруг автономизируются и начинают дуть портвейн из дула («у них – своя свадьба, у нас – своя свадьба»).
Спонтанный «мальчишник» вместо коллективного экстаза. Я это пока не готов проинтерпретировать, но такого рода смены кодировок бьют по голове и впечатляют.
Манцов: Итак, имеем казаков из третьесортной провинциальной команды.
Касаткин: Кстати они еще и вылитые витязи из «Александра Невского», Охлопков и Абрикосов. Ледовое побоище Эйзенштейна тут актуально.
Манцов: Гонор у казаков, однако, недюжинный. И вот, как у Коэнов, на некоей волшебной территории, на территории инициации, живет заветная женщина по имени Миннесота. Грубо говоря, это такой супер-трофей. Супер-породистая самка, которой нужно овладеть.
А в этом самом Урюпинске, где живут наши казаки, от девок нету проходу, они и в общежитии штабелями и добровольно готовы бросаться под казацкие автомобили, как под казацких лошадей, однако же, эти девки не нужны!
Младший, более продвинутый, брат решительно отказывается от близости с аппетитной девочкой в чулках, ибо его сердце навсегда отдано прекраснейшей Миннесоте!
Тут грандиозная и по-хорошему грубая метафора Миндадзе. Режиссер же Прошкин как-то все забытовляет.
Касаткин: Но прорваться-то к этой породистой женщине невозможно. Кстати и в фильм «В субботу» задача та же: прорваться, вырваться из «отравленного» общинного мирка. У меня ощущение, что та фура, в которую врезается в финале «Миннесоты» старший брат, – это железный занавес. Стена, которую невозможно пробить: община не отпускает. Она же — утроба.
И она же – могила.
В фильме «В субботу» дополнительная мотивация: свалить из мира мертвых.
Манцов: Я все-таки пока о своем: меня прикалывает то, что дикие упертые провинциальные казаки мечтают о женщине, которая им явно не по зубам.
В результате один разбивается о железный занавес, а второй вынужден довольствоваться женщиной с гораздо менее поэтичным именем Пенза.
А потом ему обещают еще и любовника по имени Воскресенск.
Касаткин: (одобрительно смеется) Ха-ха, ха-ха.
Манцов: Две добычи у парня: Пенза и Воскресенск!
Конечно, это невиданный для наших сценаристов уровень работы.
Касаткин: В воскресенском «Химике» был когда-то знаменитый тренер Эпштейн. А защитник с менее эффектной фамилией Ляпкин убежал в столичный «Спартак». Это – то немногое, что я помню о хоккейном Воскресенске из детства. Но это не должно попасть в диалог.
Манцов: Как бы не так! Это будет сладкая приправа к нашему разговору о кино.
В «Миннесоте» очевидно присутствие Гоголя, вот где подлинная, хотя, конечно, модернизированная экранизация «Тараса Бульбы». А не у Бортко!
Кто там у Гоголя? Андриан?
Касаткин: Сам ты Андриан! Андрий!
Манцов: Помнишь, как в «Миннесоте» отец говорит младшенькому: «Не наши у тебя глаза»?
Касаткин: Чистый «Тарас»! Младший сын – предатель, сластолюбец и полонофил, разрешающий эпический конфликт между долгом и чувством не в «нашу» пользу.
Я вот о чем думаю: невнятный отец (кстати, списанный на берег матросик, то есть человек – программно недомашний) требует в порядке сценарной гиперкомпенсации сильную мать.
Но гоголевский интертекст не предполагает сильной матери. Наверное, поэтому мать у Миндадзе и не «задалась». Сделал бы он ее ласковой, или наоборот авторитарной, было бы понятнее, почему сыновья не могут вырваться из «утробы», почему не могут преодолеть «притяжения земли».
Манцов: Из утробы – из общины!
Касаткин: Они не могут в социальном смысле родиться.
Манцов: Среди казаков, среди мужского братства была бы сильная мать: кто она была бы такая, атаманша что ли?
«Атаманша гадала на картах», как в «Бременских музыкантах».
Касаткин: Это здорово, что ты вспомнил ту атаманшу, к месту. Слишком сильная мать лишает казаков того избытка энергии, который необходим для прорыва постылых границ.
Манцов: Еще нужно вот про что поговорить: тема проституирования, тема хромого черта, то бишь менеджера, покупающего-продающего игроков, якобы в Миннесоту, а на деле в Пензу. То есть хочется обсудить, обсосать все эти структурные вкусности, которые Миндадзе делает, а больше никто не делает.
И еще мне понравилась речевая стратегия: герои – спортсмены, и по идее должны говорить матом-перематом, но Миндадзе нагружает их речь емкими метафорическими оборотами.
То есть вместо профессионального жаргона и ненормативной лексики – изысканная метафорика. Я кстати недавно на эту тему говорил с Андреем Звягинцевым: о соотношении сленга и литературно обработанной речи. Это очень важная тема, требующая серьезной теоретической проработки, которой, надеюсь, мы когда-нибудь займемся.
Одно это уже выбрасывает «спортивную историю» на уровень высокого обобщения.
Касаткин: Действительно, речевая стратегия Миндадзе работает на повышение коэффициента условности.
Через три минуты после начала фильма «В субботу» реальная Чернобыльская катастрофа отодвигается, становится метафоричной. После просмотра и вовсе недоумеваешь: почти все экранное время ушло на демонстрацию взаимоотношений внутри дешевой ресторанной музыкальной группы.
Возьмем такого режиссера, как Балабанов , у него нормальное, может быть, даже более адекватное современной культурной ситуации кино. Любопытно? Ну, да. Однако вот я посмотрел две фильмы от Миндадзе и заворожен: здесь явно отдельный мир, здесь явно месседж.
Мне, кстати, кажется, что Миндадзе посмотрел нашумевшего «Брата-2», был неприятно поражен неряшливостью сценария и слепил в отместку свою «Миннесоту», с братьями, которым Америки не видать («Гуд бай, Америка!»). Структурно почти безукоризненную.
И еще вот что, Балабанов почувствовал, что в реальности 2000х годов особо не разживешься ни сюжетами, ни образами, вот он и срулил в прошлое. Он проваливается в ту же яму, что и большинство отечественных режиссеров: они снимают не про жизнь, а про Историю (не говоря уж про гальванизированную ВОВ).
А Миндадзе ухитряется, даже снимая про события 25 летней давности, не снимать Историю, у него нет там Истории!
У меня такое ощущение, что он предельно честный человек. А чувство несбалансированности от обеих просмотренных картин возникает потому, что в окружающей жизни слишком много хаоса, и честный Миндадзе отказывается пользоваться отмычками-обманками.
Манцов: Ну да, он трудится на пределе отпущенных этой культурой возможностей. А культурка слабенькая, и на вызовы сегодняшнего дня ответить фактически не способна.
Касаткин: Ой, не способна.
Однако к Миндадзе. Я нашел и прочитал твое старинное интервью с ним для «Огонька», он там рассказывает про фильм «Трио», который снял по его сценарию Прошкин-старший. Оказываться, там тоже мужское братство: три мужика совершают некое инициатическое путешествие.
Манцов: Хотя мне кажется там два мужика и женщина? Но, неважно.
Касаткин: Да, неважно. У него есть некая модель мироздания, и он перебирает варианты: там два мужика, там три, а тут целая хоккейная команда.
Окончание следует
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Владимир Шайдаков: «Ленфильм» для меня – город мечты, и мечту необходимо отстоять» .
Долгая история с продолжением. - Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Сердца четырех.
«Фауст» Александра Сокурова как завершение тетралогии, четырехчастного проекта о власти. - Трудные смыслы, невнятные люди.
Солженицын против Эйзенштейна. Эдипов комплекс Болотной. Храм КВН. Не про кино. - Шапито должно продолжаться.
«Есть много ремиксов, а песня одна». - Мумия возвращается.
Вопросы к фильму «Высоцкий. Спасибо, что живой»: для кого и о ком? А, главное, зачем? - Рустам Ибрагимбеков: «Задача искусства в каждодневной борьбе человека со зверем в себе».
О работе с Михалковым, предназначении женщин и театре «Ибрус». - Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Эскиз публичного пространства. Звягинцев.
В приватном стиле: киноклуб в НИИ киноискусства как образ мира.
