Оскар Мазерат у Грасса и Вова Ложкин у Лукошина, ещё совсем маленькими мальчиками катастрофически остро осознав всё несовершенство мира, дают ему цветаевский «ответ-отказ»: Оскар сознательно перестаёт расти и превращается в карлика, а Вова столь же сознательно начинает притворяться дебилом.
Летом 35-летний журналист из Нижнекамска, коммунист по убеждениям Олег Лукошин с повестью-памфлетом «Капитализм» едва не выиграл конкурс «Нацбеста»: голоса членов жюри в третий раз в истории премии распределились поровну, а вот почётный председатель, за которым в таких случаях остаётся последнее слово, без особых колебаний назвал другое имя.
Став тогда на один вечер «дублёром» члена жюри космонавта Максима Сураева, я проголосовал как раз за Лукошина и до сих пор уверен, что присуждение ему премии было бы — при всех достоинствах Эдуарда Кочергина и его книги «Крещённые крестами» — куда более справедливым.
Однако что произошло, то произошло. И оставалось надеяться только на то, что сравнительно молодой писатель ещё себя покажет. Он и показал, опубликовав в журнале «Урал» (№ 9—10) роман «Человек-недоразумение». Роман, который — хотя бы по месту публикации — у нас наверняка поспешат провести по ведомству «нового реализма».
А вот Гюнтер Грасс, он какой реалист — «новый» или «старый»? Или, может, «магический»? Или не реалист вовсе?
«Человек-недоразумение» (не очень удачное название; лучше было бы «Ходячее недоразумение») написан — осознанно или нет — по формуле «Жестяного барабана».
Разве что на смену барочному плетению словес будущим немецким нобелиатом приходит здесь куда более минималистический стиль «фельетонной эпохи», определённой именно так другим немцем, Германом Гессе.
Оскар Мазерат у Грасса и Вова Ложкин у Лукошина, ещё совсем маленькими мальчиками катастрофически остро осознав всё несовершенство мира, дают ему цветаевский «ответ-отказ»: Оскар сознательно перестаёт расти и превращается в карлика, а Вова столь же сознательно начинает притворяться дебилом.
Оба одержимы страстью к разрушению: Оскар умеет неистовой барабанной дробью «распиливать» стёкла и витрины (в оригинале чрезвычайно экспрессивный авторский неологизм zersingen), а Вова маниакально приписывает своему гипотетическому всемогуществу естественные, техногенные и социальные катастрофы, разражающиеся в стране и в мире, начиная с Чернобыля и продолжая, разумеется, перестройкой (катастройкой, по Александру Зиновьеву) и постперестройкой.
Оскара все принимают не просто за карлика, но и за карлика-ребёнка, и обращаются с ним как с малым дитятком, что его в одних ситуациях раздражает, а в других — открывает перед ним неожиданно соблазнительные возможности.
Точно то же самое происходит и с Вовой: его притворный «дебилизм» становится для него то бременем, то отрадой.
Оскар не растёт, потому что ненавидит внешний мир во всех его проявлениях и ипостасях; правда, ненавидит с неодинаковой силой: так, после крушения гитлеризма он позволяет себе несколько подрасти и из четырёхлетнего с виду мальчика превращается в десятилетнего.
Вова, прекрасно знающий себе цену, притворяется дебилом, демонстрируя окружающим разные стороны (и степени) дебилизма. Продолжая «немецкую линию», отмечу, что мамаша Кураж у Брехта мазала дочери лицо сажей, чтобы на ту не позарились солдаты; правда, её в конце концов насилуют и она сходит с ума.
Вова Ложкин мажет сажей собственные мозги, но от внешнего мира это его не спасает. Правда, он успевает (и не один раз) побывать и жертвой насилия, и насильником.
Собственно говоря, и сам он (точь-в-точь как Оскар) представляет собой воплощённое насилие над миром. Или, в другой оптике, ходячее недоразумение.
Маленький Вова Ложкин из вполне благополучной учительской семьи впервые ужасается несовершенству мира, узнав из телепередачи «Очевидное — невероятное» о Большом взрыве и помыслив нечто вроде элиотовского «в моём начале — мой конец».
Оскару Мазерату, чтобы от отвращения к окружающей действительности остановить телесный рост, приходится, упав в яму, сломать себе позвоночник. Вове Ложкину, чтобы превратиться в «дебила», достаточно прилюдно (при гостях) сходить по-большому на пол на собственном дне рождения.
С родителями и с «нормальной» сестрой он фактически не общается, в школе учится хуже всех, и его переводят в спецшколу для умственно отсталых, где он принимается хулиганить (истерически хохочет на траурной линейке по случаю кончины Л.И. Брежнева), и его от греха подальше спроваживают в специнтернат, в школу для дураков (хотя Сашей Соколовым здесь, в отличие от Гюнтера Грасса, не пахнет).
В интернате, однако, под личиной дебилов обитают дети и подростки (Вова уже подросток, а потом и юноша) интеллектуально незаурядные, а может, и гениальные, но «с тараканами».
Один из них, скажем, создал Церковь Рыгающего Иисуса (впоследствии он станет приходским попом), другой занимается кривизной пространства (продолжит эти занятия в Силиконовой долине), третий сочиняет, но только в уме, не записывая, бесчисленные романы и повести (в конце концов начнёт их записывать и публиковать и даже, подобно какому-нибудь Михаилу Веллеру, прорвётся в «ящик»).
Читая соответствующие страницы, я не раз ловил себя на мысли о том, что под видом интерната заядлый жижист Лукошин сатирически изобразил интернет.
В интернате Вову Ложкина в конце концов разгадывают (как «нормального») и собираются выписать во внешний мир. Упреждая этот удар, он насилует сумасшедшую учительницу-девственницу (потом она выйдет замуж за австралийского фермера, списавшись с ним по социальной сети) и сбегает.
Освежите в памяти «Жестяной барабан» и вы найдёте там нечто очень сходное. Оскар Мазерат занимается «актуальным искусством» (становится натурщиком, потом художником), Вова Ложкин ступает на остро востребованное (конец 1980-х!) поприще рок-поэта и рок-певца.
Это ведь тоже способ разрушить действительность, причём далеко не худший. Однако куда Вовиным эскападам и перформансам (ну, «посцыт» в первые ряды партера, а там все и рады) до того безобразия, которое творится вокруг!
Не желая упустить стратегическую инициативу вселенского разрушения, Вова Ложкин перемещается в Москву, воюет (за обе стороны) в бутафорской схватке в августе 1991-го, издаёт фашистскую газету в Реутове, идёт под знамёнами генерала Макашова на штурм «Останкина» в 1993-м...
Но, в полную противоположность Григорию Сковороде, так и не может догнать мир, за которым гоняется. Потому что мир ещё более мерзок, чем Вовины планы на его счёт.
Желая уничтожить мир, Вова Ложкин (точь-в-точь как Оскар Мазерат) становится носителем самых разнообразных, но неизменно погибельных социальных инфекций.
Таковыми (вслед за рок-поэзией, революционной деятельностью по обе стороны баррикады и национал-социализмом) становятся мессианское проповедничество плюс мнимое исцеление страждущих, электоральная и коммерческая активность в региональном масштабе, а после её краха — создание в таёжной чаще своего фаланстера.
Всё это перемежается, естественно, периодами полного разорения и упадка: Вова побирается, ворует, работает на самых чёрных работах, но продолжает холить и пестовать свою разрушительную миссию.
Как бы высоко он ни возносился (в иные мгновения) и как бы низко ни падал (в другие), мир и Россия в отдельности и в особенности продолжают стремиться к ужасному концу, который, конечно же, всё равно будет предпочтительнее, чем бесконечный ужас.
И недолгий нырок в параллельную реальность (привет теоретикам и практикам «нового реализма»), в которой Вова, пересилив себя, так и не сходил на пол по-большому, а в результате превратился в любящего мужа и многодетного счастливого отца, окончательно убеждает в том, что «ходячему недоразумению» (как минимум только ему) иного не дано.
И теперь он будет разрушать и уничтожать мир на правах эстрадного, а затем и телевизионного сатирика, только, в отличие от остальных смехачей, будет прекрасно осознавать, чем именно занимается.
Конец, прямо скажем, не слишком блистательный. В утешение Лукошину укажу, что, несомненно, смазал финал «Жестяного барабана» и Гюнтер Грасс.
Роман Лукошина (как, впрочем, и «нацбестовская» повесть «Капитализм») самую чуточку легковесен, особенно во второй половине.
Может создаться впечатление, что он в процессе создания несколько поднадоел самому писателю, поэтому многие сцены и ситуации он, хорошо придумав, затем не прописывает, а словно бы наскоро пересказывает.
Но если уж дан тебе жестяной барабан, то бей в него и не бойся, целуй маркитантку смелей, не правда ли?
Такие иносказательно-сатирические и оттого вдвойне невыносимые исповеди сына века должны разить читателя наповал (что и произошло с «Жестяным барабаном»), тогда как роман Лукошина — вопреки воле автора и во многом из-за его не столько самонадеянной, сколько самодеятельной установки: «Чего хочу, того и ворочу!» — оставляет изрядный зазор для читательского равнодушия, что не есть хорошо.
То есть читатель и критик вполне могут этого в целом замечательного произведения и не заметить. Что плохо. Плохо, но жизненно, не зря же ходячее недоразумение как раз эту жизнь (а другой не бывает) и собирается отменить!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Деревенская проза.
Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Можно не быть богом.
«Литература online». Писатели Елена Чижова («Терракотовая старуха») и Всеволод Бенигсен («ВИТЧ») попрощались с цивилизацией интеллигентов. - Пуля для Крусанова .
Партия в преферанс с фон Триером. Павлу Крусанову в день пятидесятилетия. - Из жизни бронтозавров и лунатиков.
«Литература online». Бронтозавры в крысятнике. Срастание богатыря. Клюква кавказская развесистая. - Темы с вариациями.
Отрывок из книги.
