Проза известного журналиста Дениса Драгунского — продолжение его публицистики. С поправкой на личное.
Денис Драгунский пишет в «Часкоре» о вере, церкви, морали, национальной идее, философии, политике, коррупции, социале, истории, свободе. Сплошь серьёзные темы. О культуре, в частности, он заметил, что у неё «упорное нежелание включиться в моральную актуальность и социальную современность». О его собственной прозе так не скажешь. Хотя она и вышла в не любимом издателями формате — в виде сборника коротких рассказов «Нет такого слова». В статьях, конечно, тоже чувствуется ироничная улыбка автора, но каждый его рассказ — это почти анекдот, буффонада, сказ. Стилистика роднит его с Зощенко, когда идея может заключаться в одном пассаже, предложении и даже слове.
В произведении, давшем название книге, главный герой, переспавший с «палеоазиаткой Лидой» с удивлением обнаруживает утром, что это событие она фиксирует в виде наколки — точки на левой стороне бедра. И таких «зарубок» у неё уже немало. «Это как снайпер делает насечки на прикладе?» — догадался герой.
Причину этого девушка объясняет обычаями своего народа: «Чем больше мужчин было у женщины, тем легче выйти замуж». Герой посоветовал понаставить точек побольше просто так, за что получил презрительную фразу: «А знаешь ли ты, что в нашем языке нет слова «ложь»?!»
Лжи нет и в рассказах Драгунского. Они берут в первую очередь исповедальной искренностью. Ты доверяешь автору. Он умеет фантазировать, но его вымысел сразу заметен. В книге есть несколько пародий — они любопытны, но не более того. Другое дело — личные истории. Их около двухсот — все они чрезвычайно интересны, поскольку в каждой — ключевой момент, интимная подробность, яркий случай.
Стартуют они немедленно, без подготовки.
«Она жила в Америке и была замужем за обеспеченным человеком, инженером в крупной компании, и ребёнок подрастал, и сама она работала помощником адвоката».
«Ему приснилось дачное место Каменка и соседка Таня Садовская, она была с ровным пробором и пучком и в маленьких золотых очках».
«Раньше таксисты были очень капризные. Им всегда было не по дороге».
Интонация — разговорная и как бы по-детски простодушная. Драгунский мастерски владеет жаргонными словечками («тётка», «несложная девица»), которые ещё больше снижают пафос повествования. Но именно в таком бытовом тоне ему удаётся передать не только комичное, но и сокровенно-щемящее. В рассказе о пожилой няне Поле множество забавных эпизодов, поэтому финал «выстреливает» неожиданно: «Я перед войной замужем была, — сказала как-то няня Поля. — Недолго, три месяца. Война началась. У меня тоже было немножко своего счастья».
Вообще на первом месте в книге — истории о женщинах. По количеству детских влюблённостей, школьных и зрелых романов Драгунский может поспорить с Ги де Мопассаном.
«Зимой сидел во дворе на скамейке с одной сокурсницей. Мы целовались, я обнимал её сквозь шубку». «Когда мне было немного за двадцать, были у меня две подруги. Две Леночки. Простите, одновременно». «Андрюша с Ирой уже три недели целовались. А мы с Олей всё ходили вокруг них и вокруг друг друга».
Для Драгунского-литератора женский пол — главный предмет обожания-описания. Соседки по даче, студентки, спортсменки, переводчицы, красавицы и простенькие, молодые и не очень. Автор бесконечно внимателен даже к деталям женского туалета.
«Вдруг изумляюсь. Чулки на ней есть, а пояса с подвязками нет. Наваждение. Осторожно спрашиваю:
— Что это у тебя?
Она отвечает:
— Колготы.
Я не расслышал. Показалось «колхозы». Я засмеялся. Она повторила:
— Колготы. Такие новые чулки-рейтузы.
Третья революция. После кофточек и сапог».
На втором месте по тематике — родители автора. Понятно, отец — известный эстрадный и детский писатель — в центре. Затем родственники и семейное окружение — знаменитые деятели культуры: Нагибин, Вознесенский, Бахтин, Трифонов, Гаркави, Тахо-Годи.
Запомнился диалог создателя «Денискиных рассказов» с режиссёром театра кукол Сергеем Образцовым, которого, оказывается, за жёсткий характер называли «людоедом». Как-то на одном торжественном приёме Образцов, как старший товарищ, сделал Виктору Драгунскому замечание насчёт перстня: мол, странно, почему молодые люди носят всякие пошлые побрякушки.
— Дело вкуса, — ответил тот. — Одни побрякушки носят здесь, другие тут, — он дотронулся до медали лауреата Сталинской премии на образцовском пиджаке…
И ещё одна любимая автором тематика — детство. В рассказе «Детский сад» сфокусированы все любимые писателем темы. Начинается он эпично: «Тридцать семь лет назад я забирал свою пятилетнюю сестрёнку из детского сада...» Знакомый мальчик обещал сестре дать поиграть игрушечным зайцем. Однако теперь неохота выполнять обещанное. Сестричка настаивает: «Обманщик!» Появляется мачеха малыша, француженка, говорящая по-русски: «Он не обманул! Он просто изменил своё решение!» Мальчик прячет зайца. Автор мстительно заканчивает: вскоре папа мальчика бросил эту даму. Обманул? Да нет, просто изменил решение.
Это редкий случай, когда Драгунский учит морали напрямую. Чаще он только показывает (буквально на одной-двух страницах!) парадоксы характеров и судеб. Бурный роман закончился ничем. Случайная встреча вылилась в долгий брак. Героиня рассказа «Сдача», боясь забеременеть, приговаривает в ванной: «Бедным нельзя детей! Бедным нельзя детей!» Страшный вопль 90-х!
Дочь искала пропавшего на войне отца. Он отозвался из-за границы. Обманув компетентные органы, она вырвалась за кордон. Это оказался чужой человек. Но «они подружились».
Только за счёт филигранного владения специальными и жаргонными словами Драгунский сумел в рассказе «Эвольвента» высмеять перегруженную постмодернистскую риторику. Центральный персонаж — институтская знакомая.
«Я вытаскивал её на философское осмысление процессов. Она давала мне сто очков вперёд. Она рассуждала об интертексте и смерти автора, цитировала Фуко и делала правильное ударение в слове дискурс. А однажды сказала, что читательские экспектации в поле аттитюдов распределяются по эвольвенте…»
Герою удалось пригласить даму в кафе. И неожиданно лёд тронулся. Девушка открыто и доверчиво сказала:
— Конкретно сидим!
Автор не даёт готовых ответов, справедливо рассчитывая, что читатель и сам способен анализировать.
Драгунский рассказал о своём «страннейшем сне». Ему снилось, что он читает книгу о крупном придворном художнике. В России — монархия. Современная! Мастеру заказали символичное полотно, которое своим содержанием должно стать противовесом картине Павла Корина «Русь уходящая», где шествовали в никуда русские церковные деятели. Наш художник готовится написать полотно «Женщины переходят реку вброд», своим видом они должны олицетворять преемственность истории.
Художник изобразил красивых, нарядных дам, которые, подобрав юбки, переходят через неглубокую реку. Монарх принял картину. Теперь её повесят в Третьяковке. Но художник понимает, что написал просто картину, а её философская символика не важна, да и не нужна, наверное.
В этом сне-рассказе, как в зеркале, видна суть публицистики и литературы Драгунского. Публицистика — это философия совести, продолжающая традиции русской религиозной философии. А литература Дениса Викторовича — вереница женских портретов. Причём Драгунский-публицист начинает с общей концепции, а приходит к личности, а Драгунский-писатель идёт от персонажа к обобщению.
Я внезапно вспомнил его недавнее эссе «Голова святой Агнессы». Оно, как водится, на серьёзную тему: почему сейчас многих раздражает общественная активизация православной церкви. Но ведь испокон веков церковь и религия участвуют в формировании морали. «Не знаю, почему светские демократические убеждения не могут уживаться с признанием огромного значения религии и церкви в жизни человечества, — спрашивает Драгунский-публицист. — В таком признании нет девальвации ни светских основ современности, ни научного мировоззрения».
Далее он приводит десятки аргументов в пользу своей мысли, но ему кажется этого недостаточно. И тут на помощь Драгунскому-публицисту приходит Драгунский-писатель. Он вызывает из памяти образ. Женский, конечно!
Несколько лет назад автор в Риме зашёл в церковь Святой Агнессы. Туда же, стуча каблучками, вбежала молодая, модно одетая дама. Возможно, менеджер среднего звена. Она упала на колени перед мощами святой Агнессы и стала молиться: «О санта Аньезе!» Потом встала, подхватила сумочку и с тем же умилительным цокотом каблучков поспешила из храма — на переговоры или собеседование.
Такому очаровательному аргументу трудно что-либо противопоставить.
«Почему-то рьяный католицизм не мешает итальянцам быть рациональными в науке, технике, экономике и образовании, в политике и социальной сфере», — делает вывод автор, проявляя характерный для себя здравый смысл, умноженный на сердечную мудрость.
Так ли далека публицистика Драгунского от его же прозы? Нет, это два берега одной реки. И идут по нему вброд… Ну, вы в курсе.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
