Современное общество перестает перерабатывать информацию. Вопрос, верить потоку разнообразных сведений или нет, уже не стоит. Проблема в том, куда от него деваться.

Весь минувший месяц, за вычетом новогодних праздников, я суетился на своей основной работе. Она связана с печатными, не сетевыми СМИ, что сообщает производственному процессу некоторую архаическую специфику. Подбор иллюстраций, верстка, ликвидация так называемых хвостов — избыточного текста, не попадающего на полосу, подпись в печать, непременные авралы по заполнению внезапно обнажившихся пустот в самых горячих новостных страницах. Всё это игры в уходящую условность, инерционное продолжение традиции, которая отойдет в область «винтажных» практик окончательно с уходом тех, кому сейчас за 30. Двадцатилетние читают и даже издают газеты из чистого любопытства. Первыми исчезнут солидные деловые газеты вроде «Коммерсанта». На более долгий срок задержатся газеты, которыми заполняют время в электричках. Те, что сейчас называются «День», «Жизнь», «Зятек», «Тещин язык». Мое недоброе пифическое бормотание может показаться следствием сиюминутной мизантропии, но мне кажется, что я вполне спокойно жду этих неизбежных трансформаций. Возможные ошибки в деталях ничего не меняют.

У создателей и потребителей информационного поля идея тотальной виртуализации, «смерти предмета» и «власти образа» уже в зубах навязла. Ги-Эрнест Дебор предпосылает своему «Обществу спектакля» эпиграф из Фейербаха, озабоченного тем, что его время, «несомненно, предпочитает представление — действительности». Выходит, этой самой интеллектуальной озабоченности без пяти минут как двести лет исполняется. Это, как ни странно, обнадеживает. Хотя бы в том смысле, что заявления о скорости наших мутаций существенно обгоняют время, и завораживающие камлания того же Дебора или Поля Вирильо — не более чем риторические преувеличения, направленные на достижение успеха в тех обществах, которые авторы с такой страстью критикуют. Однако именно потная беготня по газетным делам заставила меня внезапно осознать, что оперативность в нашем деле уже совершенно не важна. Информационные поводы стареют, не успев толком оформиться. Тексты беззастенчиво передираются. Не боюсь признаться в том, что с рядом экивоков и стыдливых маскировочных операций я сам занимаюсь тем же. Кто из журналистов посмеет утверждать, что его материал построен исключительно на полевой работе? Мера эксклюзивности микроскопически дозируется. Выработка информации напоминает выжимание в рюмку последней бутылки во время застолья. Ее потребитель, напротив, всё больше склоняется к «сухому закону».

Информационная перенасыщенность ведет к тому, что ценность информации как таковой резко снижается. Значит ли это, что возрастает ценность интерпретации? Ничуть. Нечто странное происходит и с самим понятием ценности. Девальвация настигает даже те «представления», на которые сетовал Фейербах, и те зловредные «спектакли», которые обличал Дебор. Нечто подобное со свойственной ему прозорливостью констатировал еще Виктор Пелевин в романе «Generation П», где все встречи в верхах производились в одной изрядно захламленной студии, работники которой решали вопрос с хохолком, непременно встающим от ветра на голове 3D-президента, — по сюжету дело происходило в аэропорту. Но это, понятно, художественный вымысел. Причем, как многие решили 10 лет назад, довольно грубый. Опыт показывает, что нет, всё правильно. Чувствительность к любой информации стремительно понижается. Даже обжигающие сполохи реальности — террор, природные катаклизмы, обнищание целых стран и необходимость повседневной борьбы за существование — воспринимаются более благополучными слоями человечества как очистительная терапия. Когда же представители этих слоев сами попадают в переделку, вывести их из невменяемости может только очень опасное происшествие. В том числе с летальным исходом. Но опять-таки какова ценность такого «лечения»? Да никакой.

Не так давно в столичном прокате мелькнул неигровой фильм американца Моргана Сперлока «Так где же ты, Усама бен Ладен?». Это коллаж из постановочных сцен, примитивной компьютерной анимации и документальных съемок, чьи цели не вполне ясны. Постановщик решил рассказать миру о том, как он поехал на поиски до сих пор не найденного и уже полулегендарного «террориста № 1», Усамы нашего бен Ладена. Дело в том, что по сюжету (или в жизни, какая разница) жена Сперлока вознамерилась рожать. В какой мир придет очередной американский гражданин? Правильно, в мир, где еще жив главный злодей, где нет никаких гарантий безоблачного процветания. Охваченный беспокойством за будущее своей семьи, Сперлок пускается в опасное путешествие по Ближнему Востоку и везде задает один и тот же вопрос (см. заглавие). Хороший ход с почтенными традициями. Дурачку иногда открывается истина, это еще сказки сказывают. Но нет! Путешественник, как выясняется, не дурак. И это катастрофа.

Морган Сперлок сначала как бы шутит, а потом начинает как бы читать мораль, учить, проповедовать. Его сравнивают с Майклом Муром и обвиняют не только во вторичности, но и очевидной бездарности. Конечно, автор, заработавший себе известность фильмом «Двойная порция», неаппетитно критикующим «Макдоналдс», очень слабый режиссер. Вернее, он вообще не режиссер. В отличие, кстати, от Мура, делающего совершенно модернистские картины. Ведь и «Боулинг для Колумбины», и «Фаренгейт 9.11» сделаны как образцовая сатира, имеющая целью развенчание одних ценностей и утверждение других. Мур пусть и с глумливой улыбкой, но всё же примазывается к социальному позитивизму в духе Эррола Морриса (ср. его суровую картину «Стандартная процедура» о пытках в тюрьме Абу-Грейб). Сперлок действует в том же поле, что и Саша Барон Коэн, знаменитый и всеми любимый Борат. Можно ограничиться презрительными замечаниями, что это, дескать, пена и плесень. Можно восторженно тянуть кверху палец и кричать, что это такой суперский прикол. От этого ничего не меняется — явление существует само по себе, независимо от каких-либо оценок, никак относительно них не выстраиваясь. Но ведь и Коэн — традиция. Шутовская, сниженная, балаганная — тоже, в общем, почтенная. Борат оказывается за гранью и тут же отпрыгивает назад, чтобы показать — грань эта есть, она существует. Это наша проблема, что мы о ней забыли. Сперлок ничего этого не делает. Он не шутит, не кощунствует, не разоблачает миф о бен Ладене, хотя он у него и танцует рэп (делается легко). Сперлок — персонаж, потребитель, торжество интерпассивности. Для него любые мифы реальны, а информации более не существует. Чтоб ей пусто было.

Человек поколения Ги Дебора еще мог сетовать на обилие личного автотранспорта с той точки зрения, что сидение за рулем препятствует возможности читать. Может, сейчас оно и к лучшему. Ведь дай нам сейчас возможность читать, и мы будем читать если не совсем то, что продается в электричках, то нечто функционально близкое, лишенное какой бы то ни было ценности. Это чистая организация времени, архаические способы которой мало-помалу вытесняются портативными визуальными устройствами. Там нас ждет нечто более гипнотическое. Бесконечный сериал от газовой войны Россия — Украина до разборок между звездами фигурного катания. Уютное обволакивающее нутро.

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• Кукольный дом.
  Нидерландское окно как образцовая иллюзия.
• Счастье не быть столицей.
  Досужие размышления о Москве и Петербурге на верхней полке ночного поезда.
• Разъездились, понимаешь.
  Обилие поворотов гасит взрывную волну. Тоже, в общем, забота о человеке.
• Не старей, а то проиграешь.
  Ничего другого, кроме как счастливо умереть на работе, просто не остается.
• Песня про зайцев.
  Особый путь является безбилетным.
• Мешок подарков.
  Детский и взрослый праздник.
• Дауншифтинг хорошо пошел.
  Желание бросить всё к чертям и уехать в Гоа — это симптом опасности.
• От класса слышу!
  В нашей стране средним классом почему-то называется скопление потребителей.
• Все права разрешены.
  Кризис, пираты и цифровая эволюция.
• Прощай, свободный мир.
  Гуманистические ценности считаются несовместимыми с жизнью.