Олег Зайончковский. Счастье возможно. М.: АСТ: Астрель, 2009.
Похоже, между лирическим героем новой книги Олега Зайончковского и самим писателем разницы почти нет, но будем придерживаться правил приличия. Итак, лирический герой живёт обычной заурядной жизнью. На службу не ходит, потому что писатель. Каждое утро неспешно гуляет с собакой. Перебрасывается приветствиями с консьержем-таджиком. Летом уезжает на дачу. Еду покупает в ближайшем магазине — в супермаркете дороговато. Принимает участие в творческих вечерах. Разводится с женой. Хоронит друзей.
В художественном пространстве Зайончковского ничего экстраординарного не происходило и раньше. Однако, несмотря на внешнее простодушие его прозы, в ней всегда чувствовался игривый подвох, обаятельная хитреца ― как сказал один коллега, «подкузюринка». Например, в «Сергееве и городке» писатель в духе советских производственных романов слагает оду заводскому станку, а потом вдруг как влепит: «Покажется обнажённая сталь — как головка между ног роженицы, как залупа в бережной мужской руке». Ничего себе соцреализм.
«Счастье возможно» такого хулиганства почти лишено. В очередном романе писателя, по традиции состоящем из отдельных, не слишком крепко связанных между собой новелл, Зайончковский продолжает рассказывать незатейливые истории. Вроде бы, всё как прежде, но возникает досадное ощущение — что-то не так. Мелодии зазвучали глуше, тональность поползла вниз, гармонии стали проще, аранжировка примитивней. Музыкальные ассоциации можно дополнить кулинарными: если раньше Зайончковский с лёгкостью пренебрегал перцем, то теперь попробовал обойтись и без соли.
На протяжении романа лирический герой не раз жалуется, что книга, которую он должен написать в установленный по договору с издательством срок, идёт туго. Газет он не читает, телевизор не смотрит, мировой финансовый кризис его не беспокоит, политические баталии обходят стороной. В общем, писать не о чем, но ведь надо. И писатель пишет. О старушке, которая очень хотела переселиться из пригорода в Москву и переселилась. О провинциалке, мечтавшей сделать карьеру и добившейся своего. О двух одиноких людях, которые никак не могли встретиться друг с другом, а потом взяли и по милости писателя встретились. Вот как бывает, надо же.
В этом тихом уютном мирке практически не случается конфликтов. Жена ушла — лирический герой грустит. Жена вернулась — радуется. Что бы ни случилось, утром он пойдёт гулять с собакой. «Я обыватель, а следовательно, моё существование подчинено ритуалам. Без ритуалов жизнь моя станет казаться мне пустой и никчёмной». Можно допустить, что наличие повторяющихся действий помогает герою наполнять смыслом свою жизнь, но вот книга с подобным содержанием получается пресноватой. Без соли невкусно.
* * *
Критика:
Анна Наринская («Weekend»):
«Заявленную в заглавии теорему о возможности счастья Олег Зайончковский последовательно доказывает практически в каждой главе-новелле своей книги. Выходит убедительно — если только разделять с автором его, нет, не скептическое, а скорее спокойное отношение к счастью.
Заключённые в коробку панельного дома, которая сама по-матрёшечьи заключена в коробку микрорайона, а та — в огромную коробку Москвы, герои Зайончковского ищут своё неказистое счастье и практически всегда его находят. В виде московской прописки — иногда даже вкупе с квартирой, неожиданного гонорара, ошибившейся дверью любвеобильной риэлтерши, богатого, а иногда и заграничного мужа. Рассказчику же достаётся самый романтический вариант — ушедшая было от него к «новому русскому» жена вовремя осознаёт свою ошибку и возвращается. Объяснившиеся, как и положено москвичам, на станции метро, супруги застывают на «отполированной множеством московских поп» лавочке, подобно памятнику, символизирующему непреложность того, что счастье возможно.
Всё это, конечно, игра, затейничество, но Зайончковский этого, что приятно, и не скрывает. Заявляет, к примеру: «Я, как автор, полномочен устраивать судьбы героев по своему усмотрению». И устраивает наилучшим образом. Милая игра, в общем, настолько, что хочется поддаться».
Майя Кучерская («Ведомости»):
«Точно между затяжечками и выдуванием сизых колечек написанная проза. Неторопливая, расслабленная, увитая лёгким дымком необязательности. Хочешь — сиди и слушай, не хочешь — ступай. Никто на тебя не обидится. В мире Олега Зайончковского обид не существует. И это несмотря на то, что главному герою — странствующему из одной книги в другую рассказчику на этот раз предначертана роль несчастного мужа, брошенного женой.
Из нехитрых жизненных историй — каждая в соответствии с названием книги доказывает возможность счастья — вырастает своя Швамбрания. Сказочная, уютная, смешная. Под лежачий камень здесь течёт вода, сани едут сами, медсестра из провинциального медучилища встречает принца из столицы, одуревший от звука перфоратора сосед снизу помогает сделать ремонт соседу сверху, одинокая женщина встречает свою судьбу в собственном подъезде. Самые жуткие драмы неизменно пружинят о готовность писателя принять всё, что посылает судьба ему и его героям. Принять с улыбкой невинного, не ведающего о трагизме жизни. Правдоподобия же и смысловой отточенности требовать здесь кощунственно, потому что перед нами классическая проза настроения. Какого? Да просто хорошего. Тем, кому этого мало, — не сюда».
Лев Данилкин («Афиша»):
«Зайончковский — из тех обладающих природным обаянием рассказчиков, которые настолько в ладах с самим собой и настолько самодостаточны, что им не нужен ни сюжетный двигатель, ни жанровые подпорки, ни лишний драматизм — уж как-нибудь и без этого хватит таланта чего-нибудь выстроить, неважно что — и так, пожалуй, неплохо получится. Зачем нужен конфликт, если можно хорошо рассказать о том, что никто не ходит в парк через основные ворота, когда есть пролом в стене, про запах от полей аэрации, про дачного соседа — про уход от конфликта, про мирное сосуществование, про относительно комфортабельный компромисс с действительностью? Правда ли, что текст обязательно должен описывать именно конфликт, а не лад?
Словом, не то чтобы литературное землетрясение, но славная, умиротворяющая, круглая, как колобок, вещь: если, конечно, вы не настаиваете на том, что литература должна либо обнажать общественные противоречия — либо просто отвлекать от действительности. Судя по Зайончковскому, счастье как раз в том, что можно хорошо писать, наплевав на «либо-либо».
Наталия Курчатова («Эксперт»):
«Счастье возможно» — роман очевидно проходной, Зайончковский честно даже не намекает, а говорит об этом. Он делает главным героем писателя, у которого никак не идёт роман. И это не кокетство — роман у него и вправду не идёт, а, скорее, плетётся нога за ногу. Автор постоянно отвлекается на т. н. малую жизнь; в итоге — забавная штука! — именно эти повседневные наблюдения и происшествия составляют историю. Очевидно постмодернистская конструкция, которая при этом ничуть не отдаёт выморочностью — напротив, воспринимается единственно органичной. Что до историй, то они и вовсе валятся на читателя с естественностью дождя, яблока или голубиного помёта, вызывая попеременно грусть, удивление, досаду и ещё тыщу маленьких повседневных эмоций, что вместе складываются в ощущение жизни».
Лиза Новикова (Infox.ru):
«Зайончковский, автор «Сергеева и городка» и «Прогулок в парке», продолжает разрабатывать счастливо найденную литературную жилу: о ком бы он ни рассказывал, будь то медсестра-золушка или орущие в соседней квартире бабы, его манера неизменно благожелательна, стиль гладок и декоративен. На этот раз семейная история не просто прихорашивает повествование, но скрепляет его: от героя, уже которую книгу выгуливающего в парке собачку, очень кстати ушла жена. Очень кстати потому, что автор, кажется, уже пересказал романтические истории всех окрестных бабуль и придумал красивые легенды всем одноклассникам. А жена ушла к «человеку деловому», более успешному, чем герой-писатель, и переселилась в «бело-розовый дом бизнес-класса».
(«TimeOut»):
«Большую часть времени протагонист, что называется, «тупит» перед монитором, чешет в затылке, смотрит в окошко, а то и просто выходит погулять. В ходе этих вроде бы бесполезных занятий сам собой получается роман — естественным образом возникает из встреч в лифте, бесед на скамейке с молодой мамашей, поездок на рыбалку и дачных посиделок. День за днём прирастает историями — собственно, как и сама жизнь. И в итоге ведёт к вызревшему судьбоносному событию: вроде как у налившегося яблока отламывается плодоножка, и — ап! — плод оказывается в ладонях. Автор хитро подмигивает, с хрустом откусывает от спелой антоновки: вот оно и счастье. В руках.
Вкусное, хрупкое, недолговечное… Единственно возможное для живого и смертного человека».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Борьба за ничьё: «прецедент Беляева».
История о том, как издатели не поделили общественное достояние. - Ничто не слишком.
Как и другие написанные от первого лица романы Рубанова, «Йод» рассказывает об отношениях личности с миром. Но теперь это не об укрощении себя, а о взыскании должного. - Поэтические вольности.
Судьба шестого романа Бахыта Кенжеева «Обрезание пасынков» должна быть счастливее, чем у пяти предыдущих. - Музыка и жмых.
В составленном Захаром Прилепиным сборнике на фоне слаженного хора сторонников революции особенно резко звучат голоса её противников. - Прирождённый убийца.
Известный литкритик 1990-х написал роман воспитания с экстремальным душком. - Живее всех живых.
Новый роман Юза Алешковского медленно, но неуклонно дрейфует от молодого задора к старческому смирению.
