О Роберте сказано много, а будет сказано ещё больше. Юноши будут подражать его походке. Девушки будут надевать белые платья и оплакивать его кудри. Его будут проклинать и боготворить. Осуждать или романтизировать его крайности. В итоге правду о нём узнают через его творчество: произведения художника — это и есть его материальное тело. Тело, которое не чахнет. Тело, которое люди судить не властны: ведь искусство поёт о Боге и, по большому счёту, только Ему и принадлежит.

Четвёртого ноября Роберту исполнился двадцать один год. Я подарила ему тяжёлый серебряный браслет с пластиной для группы крови, который отыскала в ломбарде на Сорок второй улице. На пластине заказала гравировку «Роберт Патти синяя звезда». Синяя звезда нашей судьбы.

В апреле небольшие выставочные пространства показывают ретроспективные экспозиции художников начала ХХ века, слегка задвинутых во второй ряд. Не в последнюю очередь из-за того, что при советской власти и Павел Челищев, и Константин Коровин, о выставках которых пойдёт речь, оказались в эмиграции и были оторваны от актуального культурного процесса у себя на родине.

Парижачьи

Вечер мы провели тихо, перелистывая альбомы по искусству. В моей коллекции были Де Кунинг, Дюбюффе, Диего Ривера, монография о Поллоке и небольшая стопка журналов «Арт интернейшнл». У Роберта имелись огромные подарочные альбомы из «Брентано»: «Искусство тантрического буддизма», «Микеланджело», «Сюрреализм», «Эротика в искустве». Мы вместе обогатили библиотеку каталогами выставок Джона Грэхема¹, Аршиля Горки², Джозефа Корнелла³ и Рона Б. Китая⁴ ― купили их в букинистическом, вся стопка обошлась в доллар.

Главным нашим сокровищем были книги Блейка. У меня было очень красивое репринтное издание «Песен невинности и опыта», и я часто читала его Роберту вслух на сон грядущий. Еше у меня были избранные сочинения Блейка, отпечатанные на пергаментной бумаге, а у Роберта ― «Мильтон» Блейка в издании «Трианон-пресс». Мы оба любовались портретом рано умершего Роберта Блейка, брата Уильяма, ― он был изображён со звездой у ног. Мы заимствовали для своих работ колорит Блейка: розовый, мшисто-зелёный, кадмий жёлтый и кадмий красный ― тона, которые словно бы светились.

Как-то раз в конце ноября Роберт вернулся с работы сам не свой. В его отделе «Брентано» продавались гравюры, в том числе оттиск с подлинной доски из книги Блейка «Америка: пророчество». Оттиск был на листе с водяным знаком в виде монограммы Блейка.

В тот день Роберт вынул этот лист из папки и спрятал на себе ― засунул под брюки. Вообще-то Роберт обычно ничего не воровал ― просто не мог, нервы у него были слишком слабые. Но эту гравюру присвоил, поддавшись какому-то внезапному порыву, ― во имя нашей общей любви к Блейку. Под конец рабочего дня Роберт запаниковал: ему мерещилось, что кражу уже заметили и он разоблачён. Он шмыгнул в туалет, достал гравюру, изорвал в клочья и спустил в унитаз. Когда он рассказывал мне об этом, руки у него заметно дрожали. Он промок под дождём, с густых кудрей капала вода, белая рубашка облепила тело. Роберт был никудышным вором ― совсем как Жан Жене, который погорел на краже рулона шёлка и редких изданий Пруста⁵. Да уж, два вора-эстета. Я легко могла себе представить, какой ужас, смешанный с чувством триумфа, испытал Роберт, когда обрывки Блейка, покачиваясь на волнах, уплыли в нью-йоркскую канализацию.

Мы взглянули на свои руки ― руки, сцепленные вместе. Глубоко вздохнули в унисон, смиряясь с тем, что сделались соучастниками не просто кражи (это бы ещё туда-сюда), но уничтожения шедевра.

― И всё-таки хорошо, что он не достался им, ― сказал Роберт.

― Кому ― «им»?

― Всем, кроме нас с тобой.

Из «Брентано» Роберта уволили. Оставшись без работы, он убивал время, неустанно преображая наше жилище. Когда он покрасил стены на кухне, я так обрадовалась, что приготовила нам особенное угощение. Сварила кускус с анчоусами и изюмом и свой коронный суп из салата латука. Этот деликатес представлял собой всего лишь куриный бульон, украшенный листами салата.

Но вскоре уволили и меня. Я не взяла с покупателя-китайца налог с продажи очень дорогой статуи Будды

― Я не американский гражданин, почему я должен платить налог? ― вопрошал китаец.

Я не знала, что ответить, и продала ему Будду без налога. Это решение стоило мне рабочего места, но я не огорчилась. Лучшее, что дал мне «Брентано», ― это персидское ожерелье и знакомство с Робертом. А Роберт сдержал слово ― никому не подарил ожерелье, приберёг для меня. В нашу первую ночь вдвоём на Холл-стрит он вручил мне эту бесценную вещь, завёрнутую в лиловую салфетку и перевязанную чёрной атласной лентой.



Шли годы, и ожерелье кочевало ― от меня к Роберту и обратно. Кому оно было нужнее, тот им и владел. Наши отношения регулировались неписаным кодексом со множеством правил. Это была как бы игра, но игра всерьёз. Самое непреложное правило называлось «Посменное дежурство». И означало оно, что в любой день и момент кто-то один из нас всегда должен держать ухо востро, оберегать другого. Если Роберт принимал наркотики, я должна была при этом присутствовать и бодрствовать. Если меня брала тоска, Роберту не разрешалось падать духом. Если кто-то заболевал, другой оставался на ногах. Главное ― чтобы мы никогда не потворствовали своим капризам одновременно.

Первое время именно я пребывала в мрачном настроении, но Роберт всегда подставлял мне плечо: обнимал, говорил что-нибудь подбадривающее, уговаривал не зацикливаться на переживаниях и поработать. Но он знал: если ему понадобится на меня опереться, я тоже не подведу.

Роберт нашёл работу на полную ставку ― стал оформителем витрин в «Эф. Эй. Оу. Шварц». На праздничный сезон туда брали временных работников, и я тоже устроилась кассиршей. Приближалось Рождество, но за кулисами этого знаменитого магазина игрушек никаким волшебством и не пахло: зарплата нищенская, рабочий день ― долгий. Атмосфера была удручающая: сотрудникам не разрешали ни разговаривать между собой, ни даже вместе ходить обедать. Мы с Робертом встречались тайно, урывками ― обычно у рождественского вертепа, устроенного на постаменте из сена. Там я спасла из мусорного ведра крохотного рождественского ягнёнка, а Роберт пообещал куда-нибудь его приспособить.

Роберту нравились коробки Джозефа Корнелла. Сам Роберт тоже часто сооружал настоящие «стихи для глаз» из всевозможного случайного хлама: цветных лент, бумажных кружев, найденных на помойке чёток, лоскутков, бусин. Корпел над работой за полночь: кроил, сшивал, клеил, что-то подкрашивал гуашью. Наутро, когда я просыпалась, меня ждала этакая валентинка ― готовая коробка в технике ассамбляжа. Для маленького ягнёнка Роберт смастерил деревянные ясли. Покрасил в белый цвет, нарисовал кровоточащее Сердце Иисуса, и мы исписали ясли священными цифрами, переплетёнными, как лоза. Эта одухотворённо-красивая вещица послужила нам рождественской ёлкой. Вокруг неё мы разложили свои подарки друг другу.

В сочельник мы допоздна задержались на работе, а затем поехали на автобусе в Южный Джерси. Роберт страшно боялся знакомиться с моими родными, так как со своими тогда прервал все контакты. На автовокзале нас встретил мой отец. Моему брату Тодду Роберт подарил свой рисунок ― птицу, вылетающую из цветка. Мы привезли наши самодельные открытки, а моей младшей сестре Кимберли ― книги.

Чтобы успокоить нервы, Роберт решил принять ЛСД. Я никогда бы не подумала заявляться к своим родителям под кайфом, но для Роберта этот поступок был, пожалуй, естественным. Всем моим родным Роберт понравился; ничего необычного они не подметили ― кроме того, что он всё время улыбался. Роберт осмотрел мамину колоссальную коллекцию безделушек, где преобладали разнообразные коровы. Больше всего его пленила раскрашенная под мрамор конфетница с лиловой коровой на крышке. Роберт глаз от неё не мог отвести ― наверно, его изменённое сознание различало тончайшие переливы глазури.

Вечером следующего дня мы откланялись, и мама вручила Роберту пакет со своими традиционными подарками для меня ― биографиями и книгами по искусству.

― Для тебя там тоже кое-что есть, ― сказала она, подмигнув Роберту.

Когда мы сели в автобус, Роберт открыл пакет и обнаружил лиловую корову-конфетницу, завёрнутую в клетчатое кухонное полотенце. И очень обрадовался ― кстати, спустя много лет, после его смерти, корова обнаружилась у него в серванте среди самых дорогих итальянских ваз.

В качестве подарка на двадцатиоднолетие Роберт смастерил мне тамбурин: на козьей шкуре вытатуировал астрологические символы, к раме привязал разноцветные ленточки. Поставил Тима Бакли ― песню «Phantasmagoria in Two», а потом преклонил колени и вручил мне маленькую книгу о картах таро, которую заново переплёл в чёрный шёлк. На титульном листе он написал несколько стихотворных строк, где именовал нас цыганкой и безумцем: цыганка требует тишины, а безумец в тишину внимательно вслушивается. Переменчивый водоворот нашей жизни заставил нас много раз меняться этими ролями.

На следующий день был канун Нового года. Мы впервые встречали его вместе. Мы дали себе новые обеты. Роберт решил взять кредит на учёбу и вернуться в Прэтт, но не для того, чтобы изучать дизайн, как хотел его отец, а чтобы всецело посвятить себя искусству. Он написал мне специальное письмо. Написал, что мы будем творить вместе и пробьёмся ― а пойдёт ли по нашим стопам весь остальной мир, уже не важно.

Со своей стороны, я молча пообещала, что помогу Роберту достичь цели, обеспечивая его бытовые потребности. После праздников я уволилась из игрушечного магазина и недолгое время оставалась без работы. Это ударило по нашему карману, но я не желала возвращаться в клетку с кассовым аппаратом. Твёрдо решила найти более высоко оплачиваемую и не столь отупляющую работу. Когда меня взяли в книжный магазин «Аргози» на Пятьдесят девятой улице, я подумала, что мне очень повезло. Магазин торговал старинными и редкими книгами, гравюрами и картами. Вакансий продавцов не было, но старик управляющий взял меня ученицей реставратора. Должно быть, его обмануло моё рвение. Я села за массивный стол из тёмного дерева, заваленный библиями восемнадцатого века, полосками льна, рулонами специальной клейкой ленты для документов и особыми переплётными иглами, флакончиками кроличьего клея и пчелиным воском. Села и обомлела. К сожалению, для такой работы я совершенно не годилась, и старик смущённо сказал, что вынужден меня уволить.

Домой я вернулась в печали. Нас ожидала тяжёлая зима.

Работа на полный день в «Шварце» удручала Роберта. Правда, оформление витрин будило в нём фантазию, и он делал эскизы собственных инсталляций. Но рисовал он всё меньше и меньше. Питались мы вчерашним хлебом и тушёнкой. По бедности не могли никуда сходить, жили без телевизора, без телефона, без радио. Но проигрыватель у нас был, и мы колдовали над ручкой звукоснимателя, чтобы выбранная пластинка повторялась снова, и снова, и снова ― убаюкивая нас.



Мне надо было опять куда-то устраиваться. Мою подругу Дженет Хэмилл взяли в книжный магазин «Скрибнерз», и она вновь, как и в колледже, нашла способ мне помочь, поделиться своим счастьем. Она поговорила с начальством, и мне предложили место. Мне показалось, что исполнилась моя заветная мечта ― ведь это был фирменный магазин престижного издательства, где публиковались Хемингуэй и Фитцджеральд и работал их редактор, великий Максвелл Перкинс. В «Скрибнерз» захаживали за книгами представители клана Ротшильдов, а на лестнице висели картины Максфилда Пэрриша⁶.

Чёрно-белость в истории фото предшествовала цвету, посему медитация над этим явлением есть возвращение к основам светописи. Сычёв ― мастер: в его творчестве выразительно присутствуют основные фигуры чёрно-белого соглядатая. Перечислим их с научной уверенностью, точностью и полнотой.

Владимир Сычёв, или Об искусстве ношения чёрно-белого

«Скрибнерз» находился в доме 597 на Пятой авеню ― в великолепном здании, настоящем памятнике архитектуры. Застеклённый фасад в стиле ар-нуво спроектировал в 1913 году Эрнест Флэгг. Бескрайняя стеклянная гладь, изящные железные конструкции, а внутри ― торговый зал высотой в два с половиной этажа под куполом с окнами-фонарями. Каждый день я вставала, одевалась в подобающем стиле и ехала на метро с тремя пересадками до «Рокфеллер-сентер». Наряд для работы в «Скрибнерз» я позаимствовала у Анны Карины в фильме «Посторонние»⁷ ― тёмный свитер, клечатая юбка, чёрные колготки, туфли на плоской подошве. Я дежурила у телефона под началом добросердечной и участливой Фейт Кросс. И считала: работать в столь легендарном магазине ― для меня огромная удача. Платили мне больше, чем на прежней работе, рядом была родная душа ― Дженет. Скучала я редко, но если работа приедалась, писала стихи на картонных коробках или на оборотной стороне листков почтовой бумаги с логотипом «Скрибнерз» ― совсем как Том в «Стеклянном зверинце».

Роберт всё больше мрачнел. Рабочий день был долгий, а платили меньше, чем за работу на полставки в «Брентано». Домой он приходил измотанный и подавленный, одно время вообще забросил творчество.

Я умоляла его уволиться. Его должность и скудная зарплата не стоили таких жертв. Много ночей мы спорили, пока он не согласился скрепя сердце. После этого он стал трудиться над своими произведениями не покладая рук ― каждый раз спешил мне показать, чего добился, пока я была в «Скрибнерз». Я не жалела, что взяла на себя роль кормильца семьи. У меня нервы были крепче, и своим творчеством я могла спокойно заниматься по вечерам. Я гордилась, что создаю Роберту условия для работы: пусть творит, ничем не жертвуя.

Вечером я устало плелась по снегу. Роберт ждал меня в квартире и сразу принимался растирать мне замёрзшие руки. Казалось, он ни минуты не сидит спокойно: кипятит чайник, расшнуровывает мне ботинки, вешает моё пальто, а одним глазом всё время поглядывает на рисунок, над которым работает. Если что-то подмечает, на минутку отвлекается от других дел, чтобы поправить. Обычно у меня было ощущение, что в его сознании произведение уже совершенно завершено. Импровизации были не в его характере. Скорее он воплощал то, что открывалось ему в одно мгновение.

Весь день он проводил в молчании, а вечером жадно слушал мои рассказы про эксцентричных посетителей магазина: об Эдварде Гори⁸ в великанских теннисных туфлях или о Кэтрин Хепбёрн в шляпе, как у Спенсера Трейси, подвязанной зелёным шёлковым платком, или о Ротшильдах в длинных чёрных пальто. Потом мы усаживались на пол и ужинали макаронами, рассматривая новые работы Роберта. Его творчество меня увлекало: визуальный язык Роберта был близок к вербальному языку моих стихов, хотя, казалось, мы ставили перед собой разные задачи. Роберт всегда говорил мне: «Ни одна моя работа не завершена, пока ты её не увидишь».

Наша первая зима вместе была нелёгкой. Даже моей зарплаты в «Скрибнерз» едва хватало на жизнь. Часто мы останавливались на углу Сент-Джеймс-плейс и, поглядывая то на греческую закусочную, то на «Художественные принадлежности Джейка», ёжась от холода, спорили, как распорядиться нашей пригоршней долларов: бросали монетку, выбирая между горячими сырными бутербродами и материалами для работы. Иногда Роберту так и не удавалось установить, какой голод острее, и тогда он нервно дожидался меня в закусочной, пока я, одержимая духом Жене, воровала срочно необходимую нам медную точилку или цветные карандаши.

Я более романтично, чем Роберт, смотрела на жизнь художников и их самопожертвование. Где-то вычитала, что Ли Краснер⁹ воровала краски для Джексона Поллока. Не знаю, правдива ли эта история, но тогда она меня вдохновляла. Роберт печалился, что не может нас прокормить. «Не волнуйся, ― говорила я, ― служение великому искусству ― само по себе награда».

Вечерами мы крутили на нашем раздолбанном проигрывателе пластинки, под которые нам нравилось рисовать. Иногда играли в «Диск вечера». Ставили конверт от альбома на самое видное место на каминную доску. И крутили диск снова и снова, и музыка вплеталась в события вечера.

Меня не смущало, что моих работ никто не знает, ― я ведь ещё только училась. Но Роберт ― этот застенчивый молчун, который, казалось, топтался на месте, пока окружающие преуспевали, ― был очень честолюбив. Он брал пример с Дюшана и Уорхола. Хотел попасть и на вершины искусства, и в высшие слои общества. Мы были занятной парой ― «Смешная мордашка»¹⁰ и Фауст.

Мы испытывали невообразимое счастье, когда вместе занимались рисованием. На много часов погружались в свой мир. Я заразилась от Роберта его способностью надолго сосредотачиваться, училась у него, работая бок о бок с ним. А в перерывах кипятила чайник и делала нам растворимый кофе.

После особенно плодотворного периода работы мы шли гулять на Мертл-авеню, искали любимое лакомство Роберта ― «Молломарс», печенье с зефиром в чёрном шоколаде, ― и обжирались.

Почти всё свободное время мы проводили вместе, но нельзя сказать, что мы замкнулись друг на друге. К нам заходили друзья. Художники Харви Паркс и Луи Дельсарт иногда работали вместе с нами, устроившись на полу. Луи написал портреты нас обоих, Роберта в индийских бусах и ещё один мой, с зажмуренными глазами. Эд Хансен делился с нами мудростью и коллажами, Дженет Хэмилл читала нам свои стихи. Я показывала свои рисунки и рассказывала о них истории ― так Венди развлекала потерянных мальчиков в стране Нетинебудет. Даже в либеральной среде художественного института мы были компанией аутсайдеров. Часто мы шутили, что у нас «Салон неудачников». По особым случаям Харви, Луи и Роберт пускали по кругу косяк и колотили в ручные барабаны. У Роберта была собственная табла¹¹. Под бой барабанов они зачитывали отрывки из «Психоделических молитв» Тимоти Лири ― одной из немногих книг, которую Роберт прочёл от корки до корки. Изредка я гадала им на картах, руководствуясь системой Папюса и собственной интуицией. В Южном Джерси у меня никогда не бывало таких вечеров, полных нежности и чудачеств.

В моей жизни появилась новая подруга. Роберт познакомил меня с Джуди Линн, своей однокурсницей с отделения графики, и мы сразу друг дружке понравились. Джуди жила прямо за углом, на Мертл-авеню, над прачечной самообслуживания, куда я ходила стирать. Она была умница и красавица с оригинальным чувством юмора, этакая Ида Лупино в молодости. В итоге Джуди занялась фотографией и много лет оттачивала свои особые методы обработки фотоснимков. Мало-помалу я стала ей позировать. Это Джуди сделала несколько самых ранних снимков, где Роберт и я вместе.

На Валентинов день Роберт подарил мне светло-лиловую аметистовую жеоду величиной почти что с половинку грейпфрута. Роберт положил её в воду, и мы долго всматривались в мерцание кристаллов. В детстве я мечтала стать геологом. Я рассказала, как часами разыскивала образцы горных пород, как разгуливала со старым молотком, привязанным к поясу.

― О нет, Патти, нет! ― засмеялся он.

Я подарила ему сердечко из слоновой кости с вырезанным посередине крестом. Эта вещица почему-то побудила его вспомнить вслух о своём детстве — редкий случай! ― и он рассказал, как вместе с другими алтарниками потихоньку рылся в церковной кладовой и пил вино, предназначенное для причастия. Влекло его тогда не вино, а какое-то необычное ощущение: от сладости запретных проделок приятно замирало сердце.

В начале марта Роберт получил временную работу билетёра в «Филмор-Ист», который открылся совсем недавно. На работу он ходил в оранжевом комбинезоне.

_________________

¹ Джон Д. Грэхем (он же Иван Грацианович Домбровский; 1886―1961) ― американский художник-модернист, уроженец Киева, участник Первой мировой войны. В 1920 году эмигрировал в США.

² Аршиль Горки (настоящее имя Востаник Манук Адоян; 1904―1948) ― американский художник армянского происхождения, один из основоположников школы абстрактного сюрреализма. Фамилию Горки взял себе в честь своего любимого писателя Максима Горького.

³ Джозеф Корнелл (1903―1972) ― американский художник и скульптор, один из основоположников техники ассамбляжа.

⁴ Рон Б. Китай (1932―2007) ― американский живописец и график, видная фигура поп-арта.

⁵ По некоторым источникам, в 1941 году Жене украл рулон материи у портного, и тот погнался за ним. От портного Жене удрал, однако близ Нотр-Дам его сцапал букинист, у которого он ранее стащил книгу Пруста.

⁶ Максфилд Пэрриш (1870―1966) ― американский художник и иллюстратор, работал в стиле неоклассицизма.

⁷ «Посторонние» , или «Банда аутсайдеров» («Bande a part»), ― фильм Жан-Люка Годара 1964 года.

⁸ Эдвард Гори (1925―2000) ― американский писатель и художник, автор макабрических иллюстрированных книг.

⁹ Ли Краснер (1908 — 1984) ― американская художница. Она и её муж Джексон Поллок были видными представителями школы абстрактного экспрессионизма.

¹⁰ «Смешная мордашка» ― фильм, где Одри Хепбёрн играет серьёзную девушку, которая работает в книжном магазине и страстно увлекается философией.

¹¹ Табла ― индийский ударный музыкальный инструмент ― два барабана, большой и маленький.

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• С картинки в твоём букридере.
  В Пермском Музее современного искусства открылась выставка «Родина», собранная Маратом Гельманом из самых эффектных произведений последних лет.
• Любовь картонных людей.
  История удивительного уличного арт-проекта в Берлине.
• Неосознанный летающий объект.
  Контрабандное чтиво: это можно собрать самостоятельно.
• Терзания Варвары.
  Откуда у двадцатитрёхлетней девушки подобные темы? Все эти связанные женщины, наручники, черепа...
• Казус Мавроматти.
  В Берлине, Москве и Петербурге 17 ноября прошли акции в поддержку радикального акциониста.
• Вивиан дель Рио: «Репортёрам предпочитают очевидцев…».
  Известный фотограф считает, что «заваливать горизонт» не страшно.
• Чиновники от культуры против художников от искусства.
  Современное российское искусство опять находится в центре скандала.
• Тебе повезло, ты не такой, как все.
  16—25 сентября в Петербурге проходит Международный фестиваль квир-культуры.
• Шестизвёздочная гибель гламура.
  Круче, дольче, жёстче: видеоинсталляция «Пир Трималхиона» группы художников AES+F (Т. Арзамасова, Л. Евзович, Е. Святский, В. Фридкес) в «Гараже».
• Андрей Ерофеев: «Дело сфабриковано, шито белыми нитками…».
  Накануне оглашения приговора Андрей Ерофеев сказал, что не верит в удачный исход дела.