Поскольку я не курю, я решил носить усы — так полезнее для здоровья; однако я всегда брал с собой дорогой портсигар с надписью «Фаберже», где, вместо табака, были аккуратно сложены несколько пар усов в стиле Адольфа Менжу. Со всей любезностью я предлагал их своим друзьям: «Усы? Усы? Усы?» Но никто не решался к ним притронуться.
В этой книге, переведённой О. Поляк, собраны забавные истории, изречения, мысли, парадоксы и афоризмы знаменитого художника Сальвадора Дали (1904—1989), а также газетные статьи, написанные при его жизни, причём автором многих из них выступает сам Сальвадор Дали. Книга оформлена неизвестными рисунками сюрреалиста.
Все мои старания, каждый день, всегда, подчинены единственной цели: суметь быть Дали.
Однажды людям придётся заинтересоваться моим творчеством — и всё из-за меня.
Моё тело не выходит за границы моей одежды. Только усы переходят эту границу.
В моей жизни крайне редки случаи, когда я унижал себя, одеваясь в штатский костюм. Я всегда предпочитал носить форму Дали.
Единственное различие между безумцем и мной состоит в том, что я не безумец.
Божественного Дали следует всегда воспринимать всерьёз. Что бы он ни сказал. Ну а те, кто находит его слова легкомысленными, — сами легкомысленны, поскольку не принимают всерьёз божественного Дали.
В шесть лет я мечтал стать поваром. В семь — Наполеоном. Однако с возрастом, приобретя мудрость, я понял, что самая высокая мечта — это стать Дали.
Всё, что имеет отношение к Дали, — истинно. Кроме меня.
Если вы хотите заработать денег, все средства хороши, все способы законны — кража, плагиат… — забавно лишь то, что многие воображают, будто зарабатывание денег послужит на благо человечества или принесёт пользу потомкам.
Находиться в центре внимания всего мира сложно даже более получаса. Мне же удавалось это делать на протяжении двадцати лет, ежедневно.
Никогда, никогда, никогда, никогда избыток денег, рекламы, успеха и популярности не вызывал во мне желания — пусть даже на долю секунды — покончить с собой… напротив, мне всё это нравится.
Могу доказать вам, что я способен хоть сейчас, не чинясь, согласиться взять пятьдесят тысяч долларов.
Если начнёшь играть в гения, то непременно им станешь!
Пусть наш внутренний огонь всегда горит в полную силу, доводя до белого каления правила и уставы и изменяя их! Пусть наша внутренняя реальность окажется настолько сильной, что сможет прогнуть под себя реальность внешнюю! И да будут наши страсти неутолимыми, но пусть наша жажда жизни станет ещё более неутолимой, чтобы эти страсти поглотить!
Однажды на телевидении меня спросили: «В чём разница между лучшей репродукцией портрета Хуана де Паредеса работы Веласкеса и самим портретом?» И я ответил: «Сегодня это разница ровно в шесть миллионов долларов».
Идеи создают, чтобы их копировали. А у меня целый ворох идей. И я предпочитаю, чтобы их крали, ведь это избавляет меня от необходимости реализовывать эти идеи самому.
В моём методе гораздо меньше безумства, чем в моём безумстве — методичности.
Единственная вещь, которой мир никогда не пресытится, — это чрезмерность.
Не бойтесь совершенства. Ведь вы его никогда не достигнете.
Не заботься о том, чтобы быть современным. К сожалению, современность — это единственная вещь, которой, что бы ты ни делал, тебе не избежать.
Руководствуясь разумом, мы оказываемся в тумане скептицизма с различными его оттенками. Разум сводит реальность к коэффициентам гастрономической неуверенности — студенистой, с прустовским и гнилостным душком.
Свинья — символ совершенства. С иезуитским лицемерием она движется вперёд, но никогда не отступает, оказавшись среди груды отбросов нашей эпохи. В этом отношении я образцовая свинья.
Всякие ослы были бы не прочь, если б я сам следовал советам, которые раздаю окружающим. Но это невозможно, ведь я совсем не такой, как остальные…
Подобно любви, живопись входит через глаза и вытекает наружу через кончик кисти.
Если даже от меня самого ускользает смысл моих картин в тот момент, когда я их пишу, это вовсе не означает, что мои картины лишены смысла.
Художник — вовсе не тот, кто полон вдохновенья. Художник — это тот, кто умеет вдохновлять других.
Я всегда доволен, когда с моих картин делают копии: по-моему, копии эти гораздо лучше оригиналов.
Пикассо — испанец, и я тоже! Пикассо — гений, я тоже! Пикассо коммунист, я… нет!
Говорят, что у Матисса цвета сочетаются по принципу комплементарности. И вправду, цвета у Матисса только и делают, что рассыпаются друг перед другом в комплиментах.
Великие произведения искусства рождаются в силу жёсткого и безоговорочного подчинения коэффициентов упругости и мнимой вязкости беспощадным этическим структурам нравственных предписаний.
Вот что несомненно: всякий хороший художник пускает слюну. Это результат предельной концентрации внимания и удовлетворения, которое доставляют художнику образы, возникающие перед его глазами. Правда, хотя образы эти редко оставляют прочих смертных равнодушными, они никогда не заставляют их пускать слюну.
Если вы — посредственность, то, как ни старайтесь писать самые что ни есть скверные картины, люди всё равно поймут, что вы — посредственность.
Если показать американцам картину, на которой члены семейства нарезают ломтиками виолончель, словно окорок, это не произведёт на них ни малейшего впечатления. Но если на той же картине пририсовать собаке усы, американцы придут в замешательство и спросят: зачем?
Мои усы, подобно двум часовым, охраняют вход в мою личность.
Каждое утро, проснувшись, я испытываю высшее наслаждение, которое сегодня открывается передо мной впервые: наслаждение быть Сальвадором Дали. И я спрашиваю себя в восхищении, какое же ещё чудо совершит сегодня этот Сальвадор Дали. И с каждым днём мне становится всё труднее понять, как могут жить люди, не будучи Галой или Сальвадором Дали.
В моей повседневной жизни каждый жест превращается в церемонию. Даже анчоус, который я жую, помогает поддерживать внутренний огонь, освещающий меня.
Начиная со времён Великой французской революции господствует порочная тенденция, способная привести к всеобщему отупению: людям вбивают в головы, будто гении (если отбросить в сторону их творчество) — это существа, более или менее похожие на обыкновенных смертных. Это предрассудок. И я, гений современной эпохи, его разрушаю.
Король должен быть под стать хорошему сыру — постоянно на грани заплесневелости. Полудурок — вот идеальный вариант. Ведь нет ничего благороднее, чем подчиняться государю-дегенерату в силу сознательного уважения к закону и безотказного действия механизмов памяти.
Есть люди, которые недостаточно умны, чтобы придерживаться всех мнений сразу. Я не из таких.
Я всегда избегал склоняться над умершим, чтобы уберечься от тягостного чувства, преследующего потом несколько дней кряду. Точно так же, из страха заразиться, я стараюсь обходить стороной безумцев.
Я считаю телевидение, кино, прессу, журналистику великими современными средствами массового оглупления и промывания мозгов. Именно поэтому, пользуясь ими, я испытываю неповторимое аристократическое удовольствие. Чем больше глупцов станет бегать за Дали, тем выше поднимется цена на мои картины.
С 1929 года я чётко осознаю собственную гениальность. И, по правде говоря, это осознание, которое укореняется во мне всё глубже, никогда не вызывало у меня так называемых «возвышенных» эмоций. Однако не скрою, что я испытываю крайне приятное ощущение постоянства.
На заре своей жизни я изменил классу, из которого вышел, — буржуазии, чтобы служить аристократии, и теперь я наставляю рога современному искусству.
Я никогда не раздаю советов даром. Цена каждого моего совета не в пример выше, чем получаемая от него прибыль.
В мае месяце прошлого года, в поезде метро, направлявшемся от станции «Камбронн» к станции «Гласьер», мужчина лет тридцати, сидевший напротив очень симпатичной девушки, ловко приподнял газету — делая вид, будто читает её, — таким образом, что никто, кроме той девушки, не мог видеть его член, достигший полной эрекции. Какой-то идиот заметил этот жест эксгибиционизма — жест, который привёл девушку в невероятное и совершенно очаровательное замешательство, причём без единого намёка на протест с её стороны, — и этого оказалось достаточно, чтобы публика осудила эксгибициониста и выставила его из вагона. Остаётся только выразить всё наше возмущение и презрение по отношению к людям, которые столь отвратительным образом подавляют один из самых невинных и бескорыстных жестов, какие ещё доступны человеку в наш век всеобщего отупения и нравственной деградации.
Я нахожусь в состоянии постоянной интеллектуальной эрекции!
Мой эротизм, подобно любви, проникает через глаза и стекает с кончика кисти.
Предпочитаю юных девушек и омаров. Подобно омарам, девушки восхитительны изнутри. Подобно омарам, они краснеют, когда их хотят сделать пригодными в пищу.
Женское влагалище — это, на мой взгляд, тёмная пещера, где кипит влага, откуда появляются дети и эмбрионы и где расставлены мягкие капканы.
Женщины: тончайшая талия и очень широко в бёдрах, вот совершенство. Груди — пустяк. Так что пусть лучше маленькие. Или пропорциональные телу, а в середине — ореол из мелких гранул, который приводит меня в лёгкое волнение, потому что всегда кажется, что им можно воспользоваться, как телефонной трубкой.
Я один из великих клоунов своего века. Я написал книги, и никто — даже я сам — никогда не поймёт, серьёзные они или бредовые. Вещи, которые я считаю пустяковыми шутками, розыгрышами, придуманными ради смеха, часто становятся поводом для самых серьёзных и трагических размышлений. И наоборот, произведения, над которыми я работал долго и старательно, воспринимаются как детский розыгрыш, не представляющий никакой ценности.
Клоунам иногда удаётся забавлять публику, вызывать у неё улыбку или смех на протяжении, скажем, четверти часа. Я же не переставал забавлять публику в течение сорока лет.
Самые гениальные идеи всегда приходят мне на вокзале Перпиньяна, когда Гала заполняет регистрационный бланк на картины, которые мы везём с собой в поезде. Уже за несколько километров до Перпиньяна, в Булу, моё воображение начинает набирать обороты, но только на вокзале Перпиньяна происходит настоящее интеллектуальное семяизвержение, которое достигает своей великолепной умозрительной кульминации.
В детстве у меня наблюдалась характерная фрейдовская аномалия: неописуемое удовольствие от сдерживания собственных фекалий. Весь красный, сжав ягодицы, я кружил по дому, переминаясь с ноги на ногу. Родители в тревоге ходили за мной по пятам. Я прятался в укромном месте, продолжая хранить своё сокровище во вспухших кишках. Я искал какое-нибудь неожиданное место: ящик комода, обувную коробку, сахарницу. Я терпел до последнего, на глазах выступали слёзы, дыхание перехватывало. Наконец, содрогаясь в конвульсиях, со сладостным сожалением, я испражнялся в своём укромном уголке. И потом со всех ног бежал в сад с криком: «Всё!» В доме суматоха, паника, отчаяние, стыд: с совками и тряпками, родители и прислуга пускались на злополучные поиски. На протяжении всего детства меня преследовало желание сохранить, а потом спрятать своё
сокровище.
Когда мне предлагают сделать выставку в большом помещении, сначала я спрашиваю заведующего, готов ли он потерять работу. Если он отвечает «да», я приступаю к делу.
Гордый ли я? Я горжусь тем праздником гордости, который гений устраивает внутри ме-
ня.
Как обычно, спустя четверть часа после завтрака, я закладываю за ухо цветок жасмина и отправляюсь в уборную. Едва коснувшись стульчака, я облегчаюсь — почти без запаха. Благоухают только ароматизированная туалетная бумага и веточка жасмина, что у меня за ухом. Вероятно, это событие предвещали сладостные, чýдные ночные сны, которые всегда снятся мне накануне особенно приятных и лёгких испражнений. Сегодняшний стул — самый чистый из всех, если прилагательное «чистый» вообще уместно в подобной ситуации. Эта чистота — следствие моего почти полного аскетизма. С отвращением, даже с ужасом вспоминаю, какой у меня был стул в эпоху мадридских вечеринок в компании Лорки и Бунюэля, мне тогда был двадцать один. Неописуемое, позорное зловоние, конвульсивное, со спазмами, грязными брызгами, судорогами, сущий ад, с дифирамбами, экзистенциальное, мучительное, кровянистое — в сравнении с тем, что у меня сегодня. Эта плавная, почти жидкая непрерывность весь день наводит меня на мысль о мёде, сделанном трудолюбивыми пчёлами.
Чтобы лицо женщины казалось эротичным, оно должно быть в меру безобразно.
Любовь проникает в меня через душу, эротизм — через глаза.
Из любви к Гале я даже готов стать образцовым венецианским художником.
Поскольку я не курю, я решил носить усы — так полезнее для здоровья; однако я всегда брал с собой дорогой портсигар с надписью «Фаберже», где, вместо табака, были аккуратно сложены несколько пар усов в стиле Адольфа Менжу. Со всей любезностью я предлагал их своим друзьям: «Усы? Усы? Усы?» Но никто не решался к ним притронуться.
Я пребываю в постоянном осознании того, что всё, имеющее отношение к моей личности и к моей жизни, — уникально и носит характер исключительный, всеобъемлющий, неповторимый в своей колоритности.
Дали — это наркотик.
Серьёзны ли мои шутки? Говорю ли я шокирующие истины? Превращаются ли шутки в истину, и разве истина не ребячество? Всё время я балансирую на грани: никогда не знаю, в какой момент начинаю притворяться и когда говорю правду.
Ни разу не был у психоаналитика: у меня нет навязчивых идей, и я не невротик. Навязчивые идеи преследовали меня один-единственный раз, да и то они носили сексуальный характер. Именно тогда я познакомился с Галой. Она вылечила меня, как не удалось бы вылечить ни одному психоаналитику.
Я всегда говорил — хотя никогда не мог похвастаться скромностью, — что если бы мои картины сравнили с работами Веласкеса или другого художника такой же величины, то всё моё творчество предстало бы совершенно никчёмным. Но если сравнивать меня с современными художниками, я не так уж плох. Отбросим в сторону мою гениальность: и до чего же всё-таки скверно рисуют остальные художники…
Я часто сравниваю своё честолюбие с вековым дубом, а свой ум — с виноградной лозой, которая любовно обвивается вокруг ствола, стремясь ввысь. Если дуб представляется мне вечным, непоколебимым в своей тяге к росту, а его вершина — надменной и гармоничной, то деревце моего ума, наоборот, растёт неспокойно и суетливо, словно рывками, ведь стóит мне понаблюдать за собой в тот момент, когда я приступаю к работе над картиной или эту картину заканчиваю, как я вдруг ощущаю судорожные, энергичные толчки молодых растущих почек.
Дело, которым я занимаюсь с несокрушимым упорством, — это быть Дали. И это большой труд, поскольку из всех современных художников один только я мастерски делаю то, что хочу делать, и никто не докажет, что однажды, продолжая шутить и забавляться, я не стану современным Рафаэлем!
Я считаю себя скверным художником, скверным писателем и даже скверным актёром. Главное — это мой архангельский дар космогонии.
Дали продолжает работать над оперой, начатой ещё пятнадцать лет тому назад. В этой опере три войны, в том числе третья, хотя её никогда не было, — там Фрейд, Маркс и Ленин поют, когда их оскопляют, затем им перерезают горло; действует принцип комбинаторных колёс Раймонда Луллия: пятьсот пятьдесят восемь свиней на фоне тысячи мотоциклов с ревущими двигателями издают, с помощью электронных диапозитивов, звуки — подлинные, пронзительные, животные, которые по-пифагорейски оркестрованы в пространстве перед вратами алтаря, — эта музыка будет звучать до тех пор, пока свиньи не погибнут.
На заре сюрреализма я проводил исследование, разыскивая любителей хлеба, размоченного в общественных писсуарах, и пришёл к выводу, что в большинстве своём это были люди революционно настроенные, примкнувшие к левым партиям, исповедовавшие идеал абсолютной справедливости и импотенты.
Жир — волнующий элемент реального объёма мяса, и нам известно, что человеческое либидо делает волнение антропоморфным, персонифицирует волнующий объём, превращает волнующий объём в реальную плоть, а метафизическое волнение — в реальный жир.
У всех хотя бы слегка выпуклых участков человеческого тела есть общий геометрический прообраз, а именно — конус с округлой вершиной, загнутый к небу или к земле, с ангельским видом подавленности от осознания собственного совершенства: рог носорога!
Я никогда не пробовал наркотиков, потому что я сам — наркотик.
Не хочу быть никем иным, кроме Сальвадора Дали. Но по мере того, как я к этому приближаюсь, Сальвадор Дали отдаляется от меня.
Я могу читать блестящие лекции и говорить перед публикой долго, с воодушевлением и лёгкостью, но только если у меня на ногах будут слишком узкие ботинки, поскольку в этом случае мне придётся шагать взад и вперёд, чтобы ботинки не казались такими тесными, а это ускорит ход моей мысли.
Я знаю, чтó я ем. Я не знаю, чтó делаю.
У человека два порока: скромность и женщины.
Женщина — божественный источник мужского отупения.
Не спрашивайте, необходим ли мне эротизм. Необходимы все стороны жизни.
С интеллектуальной точки зрения я гомосексуалист: здесь я предпочитаю только мужчин.
Кто такие светские люди? Это люди, которые, вместо того чтобы стоять на обеих ногах, пытаются удержаться на одной, подобно фламинго. Эта привычка, аристократическая и нарочитая, указывает на их желание сохранить стоячее положение, которое позволит им смотреть на всё свысока и в то же время касаться земной суеты лишь в случаях крайней необходимости. Такая эгоцентричная поза быстро утомляет. Кроме того, светским людям нужна поддержка, и они окружают себя толпой одноногих, которые — под самыми разными обличьями, от артистов до педерастов и наркоманов, — готовы им услужить и защитить их от первых толчков со стороны «Народного фронта».
Смерть всему полезному! Настало время пустить технику на сублимацию пустяков, распространение удовольствий, грёз и роскоши. Пора наконец понять, что жизненный идеал — иметь много страстей и достаточно средств, чтобы потакать им!
В течение жизни мне всегда было трудно привыкнуть к нелепой «нормальности» существ, на которых я в чём-то похож и которые населяют этот мир. То и дело я говорю себе: то, что могло бы произойти, так никогда и не происходит. У меня в голове не укладывается, что в человеческих существах так мало индивидуального начала и в своём поведении они ни на шаг не отступают от строжайших законов конформизма. Возьмём, к примеру, такую элементарную вещь, как пустить поезд под откос! Все наши пять континентов просто изобилуют железными дорогами —
миллионы километров, — и совсем мало поездов, сошедших с рельс. Количество тех, кому нравится пускать поезда под откос и кто действительно этим занимается, ничтожно по сравнению с количеством людей, которые любят путешествовать и удовлетворяют эту свою страсть.
Мне безразлично чужое мнение. Единственное, что для меня важно, — это чтобы все вокруг говорили о Дали. Пусть даже о нём говорят хорошо.
На мой взгляд, эротизм всегда должен быть безобразным, эстетическим и божественным, а смерть — прекрасной.
Никогда я не позволяю себе размягчиться и дойти до сентиментальности.
Сперма? Не имеет человеческой природы, но вполне могла бы.
Сексуальное влечение — основа творчества. Накопленная за долгое время неудовлетворённость перерастает в процесс, который Фрейд называет сублимацией. Всё, что мы недополучаем в плане эротическом, сублимируется в произведение искусства. Люди, зацикленные на физической любви, не создают ровным счётом ничего: они находят самовыражение через сперму. У божественного Дали всё не так. Если у него ненароком вытечет капелька спермы, он тут же требует чек на крупную сумму, чтобы расход был немедленно возмещён.
Душевные качества женщины напрямую зависят от длины её языка.
Самый простой способ отказаться от концессии на золото — это самому обладать золотом.
Долларовый дождь падал на меня с дивной монотонностью.
Известность — даже самая посредственная — очаровывает меня. Слава, подобно солнцу, отражается во всех водоёмах, и в кристально чистых, и в стоячих гнилых болотах. Любое свидетельство о моём существовании, знак моего присутствия в другом человеке, освобождает меня от беспокойства о том, что реальность зыбка — реальность вещей, мира и моего «я». Из всех глаз, в которых я вижу своё отражение, я черпаю собственную сущность.
Единственный подлинный стимул — это чрезмерное удовольствие. Потом начинают надоедать все действующие лица трагедии.
Я жду тебя, Смерть, но только приходи так тихо и незаметно, чтобы я не догадался о твоём приближении, потому что удовольствие умереть может снова наполнить меня жизненными силами.
Ненавижу свободу: она заставляет нас делать выбор.
Элегантная женщина — какая она? Это женщина, которая вас презирает и у которой нет волос под мышками.
Я — вместилище гения.
Я — образцовый прототип «полиморфного извращенца», феноменально отстающий в развитии и сохранивший в неприкосновенности все рудименты гетерогенного рая, которыми обладает младенец.
Я очень дорожу своим здоровьем и пытаюсь уберечь то, что является для меня самым удивительным в мире, — самого себя.
Самое малое, что можно потребовать от скульптуры, — чтобы она не двигалась.
Африка в моих произведениях повсюду. Я никогда в Африке не был, но зато столько о ней помню!
Волнение — банальная, даже, пожалуй, низменная составляющая повседневной жизни. Каждый раз, когда мне случалось волноваться, я делал это самым идиотским образом.
Главное, чтобы мои антиницшеанские усы всегда устремлялись в небо, подобно башням собора в Бургосе.
Успение Богородицы — это лифт. Дева Мария поднимается за счёт силы тяжести тела мёртвого Христа.
Высшая миссия человека на земле состоит в том, чтобы одухотворять всё сущее, и больше всего в одухотворении нуждаются экскременты.
Ни на секунду я не сомневался в том, что в нас изначально заложены знания обо всех явлениях в мире. Всё, что мы стремимся познать, уже содержится в глубинах нашего разума, и мы не смогли бы освоить ни математику, ни китайский, если бы науки и языки не присутствовали имплицитно в клетках нашего мозга.
Из всех красот человеческого тела самое сильное впечатление на меня производит мошонка. Созерцать её — настоящее метафизическое удовольствие. Мой учитель Пухоль говорил, что в яичках заключены жизни ещё не зачатых существ. Поэтому при взгляде на мошонку мне на ум приходят небесные создания, незримые и непорочные. Ненавижу отвислые яйца, похожие на котомки нищих. Аккуратные, компактные, круглые и крепкие, как створки раковины, — вот это по мне.
Что такое небо? Гала — это уже реальность! Небо ни наверху, ни внизу, ни справа, ни слева, оно в самом центре груди человека, у которого есть вера.
Жизнь — это вдохновение, дыхание и испускание духа.
В день, когда я спустился на берег в нью-йоркском порту, моя фотография появилась на обложке «Тайм мэгазин». На фотографии у меня были самые маленькие в мире усы. С тех пор мир порядком уменьшился, но мои усы, а также сила моего воображения только росли.
Есть две непоправимые вещи, которые могут произойти с бывшим сюрреалистом: первая — если он станет мистиком, вторая — если он научится рисовать. Эти две способности пришли ко мне одновременно.
Усы нужно часто мыть, как это инстинктивно делают животные, у которых есть усы. Существует даже предположение, что у человека усы обладают свойствами антенн. Всё это очень загадочно, однако я не сомневаюсь, что усы придают мне бодрости и делают мой ум острее, я быстрее замечаю всё то, что происходит и — главное — шевелится вокруг меня. Вероятно, из-за их длины и их заострённых кончиков каждое колебание в оттенках света цепляется за мои усы и мгновенно бросается мне в глаза. Так, однажды я понял, что у меня за спиной заходит солнце, заметив, как на кончиках усов поблёскивают словно две крохотные вишенки.
Моя способность извлекать пользу из всего поистине уникальна. Меньше чем за час я смог найти шестьдесят два способа применения китовых позвонков: из них можно сделать балет, фильм, картину, философию, медицинское наглядное пособие, магический эффект, уловку с галлюцинациями и лилипутами, психологический приём — в силу их величины, сильно действующей на воображение; из них можно сделать морфологический закон, образец пропорций, несоизмеримых с человеческим ростом, а также новый способ мочиться или щётку.
Красота — это не что иное, как осознанная совокупность всех наших аномалий.
Рог носорога — это член, направленный в небо, или скорее полезный дар, компактная материализация первичных энергий природы. Это космический член, завершение и ознаменование допотопных времён — сконцентрированных, сжатых, крепко настоянных, отжатых, как следует проваренных под герметическим панцирем тысячи лет назад.
Геологии свойственна удручающая грусть, которую ей никогда не удастся стряхнуть со своей спины. Грусть эта связана с тем, что время работает против геологии.
Не люблю ни животных, ни детей. Они шевелятся. Когда вокруг что-то шевелится, меня охватывает беспокойство. Хорошо бы животные были неподвижны. В крайнем случае я мог бы смириться с морскими языками, плоскими, как почтовые конверты, разложенными на ковре, подобно персидским узорам. Но они трепещут, словно задыхаются, и это меня раздражает. Так что пусть лучше они будут искусственными.
Люблю только плохую громкую музыку или же путаную, напыщенную, с пароксизмами дисгармоний — как, например, «Тристан и Изольда». Когда я принимаю посетителей в Порт-Льигате1 , под вечер, в патио, я всегда ставлю пластинку с «Тристаном и Изольдой». Пластинка вся поцарапана, исполнение скверное. Стоит сплошной треск, и это так прекрасно: как будто жарят сардины.
Не выношу грязных городских мух, и даже деревенских, с бледно-жёлтыми вздутыми брюшками и чёрными крыльями, словно вымазанными по-некрофильски скорбной чёрной тушью. Мне нравятся только опрятные, чистые, искрящиеся весельем мухи, одетые в крохотные серые шерстяные костюмчики от Баленсиаги2 , сверкающие, как радуга на безоблачном небе, прозрачные, как слюда, с глазами цвета граната и с животиками благородной жёлтой окраски — эти чýдные маленькие мухи с оливкового дерева Порт-Льигата, где живут только Гала и Дали.
Я возмущён до глубины души! Я требую, чтобы, переселившись в потусторонний мир, человек сохранил земную память!
С нежного детского возраста, каждый раз, когда мне говорили о неизбежности смерти, я кричал, что это ложь. И уверял себя, что в последний момент всё обойдётся. С тех пор я ничуть не изменился. Если бы я верил, что когда-нибудь умру — в традиционном смысле слова, предполагающем разложение и небытие, — я бы начал дрожать, точно осиновый лист, и от страха кусок бы не лез мне в горло. Так что в смерть я не верю.
С врагами я стараюсь вести себя как можно почтительнее. Чем мертвее Ле Корбюзье, тем больше жизни во мне! Именно чувство контраста стимулирует все мои рефлексы. С каким удовольствием я буду смаковать каждую тощую сардинку, вспоминая одновременно всех своих погибших товарищей, предпочтительно — расстрелянных или умерших под пытками.
Изысканная кухня несвойственна моей исконной природе. Это особенность моей вторичной личности — декоративной пристройки, необходимой для раскрытия гения в разреженных областях чистого эстетизма.
Параноидально-критический метод — это Лидия, и только она, потому что она мастерски владела навыками паранойи. Однажды Пикассо дал ей почитать какую-то книгу. Когда Лидия прочла её, он дал ей следующую, которая не имела никакого отношения к первой. Некоторое время спустя она сказала Пикассо: «Вторая часть мне очень понравилась, благодаря ей я поняла, о чём говорилось в первой». Она всё систематизировала.
Говорят, что анатомическое совершенство ощипанного вальдшнепа на блюде сродни идеальным пропорциям Рафаэля!
Отвращение — это часовой, который караулит у дверей наших самых заветных желаний.
В дурном вкусе всегда есть творческое начало. Вот доминирование биологии над разумом.
Мой брат был всего лишь пробным экземпляром меня самого, сотворённым в пространстве абсолютно невозможного!
Мой эротизм: яичница-глазунья из одних только желтков.
Когда я впервые увидел гладкую, без волос, женскую подмышку, я стал думать о Боге.
Я люблю Галу больше матери, больше отца, больше Пикассо и даже больше денег.
Мою личную жизнь охраняют драконы моей собственной мифологии.
Моя цель? Систематизировать путаницу и внести посильный вклад в полную дискредитацию реальности.
Отец много из-за меня натерпелся. В силу моего эгоизма и иезуитских наклонностей я в три хода избавляюсь от угрызений совести. Первый ход: я возвышаюсь над угрызениями совести, набиваю им цену, продешевив чувством собственной виновности, и убеждаю себя, что это я погубил отца. Второй ход: понимаю, что всё-таки не стóит так убиваться, и испытываю несказанную радость от осознания того, что я не преступник. Третий ход: я торжествую, будучи тем, кто я есть, ведь если б мой отец увидел меня таким знаменитым, его восторг был бы во стократ сильнее его страданий.
У нас нет детей. И я не жалею об этом. […] Не важно, родятся ли существа, которые станут носить моё имя, или нет. Не хочу передавать ни крупицы Дали. Пусть всё закончится на мне. К тому же дети гениев поголовно кретины. Они не создают ничего, они вас только позорят и носят ваше имя, не осознавая величины отцовского таланта.
Иногда ради удовольствия я плюю на портрет своей матери.
Когда я смотрю на звёздное небо, оно мне кажется маленьким. Или это я становлюсь больше, или Вселенная сужается — а может быть, то и другое одновременно.
Без моих врагов я не стал бы тем, кем стал.
Если икра является результатом жизненного опыта осетров, то это утверждение в равной мере справедливо в отношении сюрреалистов. Подобно осетрам, мы — хищные рыбы, которые, как я уже замечал, плавают на границе двух течений: холодного течения искусства и тёплого течения науки. Именно при такой температуре и в движении против течения наш жизненный опыт и наш опыт оплодотворения достигают той смутной, волнующей глубины, той удивительной моральной и иррациональной ясности, которые возможны лишь в условиях нероновского осмоса, являющегося результатом мощного и непрерывного сплава плоти морского языка и охлаждённой теплоты, удовлетворения и обрезания крайней плоти морского языка и жестяного козырька, территориальной амбивалентности и аграрной терпимости, обострённого коллективизма и изысканных забрал шлемов с белыми буквами на шайках старого разбойника — словом, сплава всевозможных тёплых и дерматологических элементов, которые существуют бок о бок и несут в себе характерные свойства, присущие вещам, посредством которых определяется понятие «неуловимости», понятие-симулякр, заслужившее единодушное признание общественности лишь для того, чтобы послужить эпитетом при обозначении неподдающегося описанию вкуса икры; понятие-симулякр, из которого робко пробиваются ростки вкусового восприятия осязаемой иррациональности, которая, оставаясь всего лишь апофеозом и пароксизмом этой едва уловимой цели, созданной из точности и пуантилистской ясности икры воображения, станет, философски установив право своей исключительной монополии, невероятно деморализующим и невероятно сложным результатом моих опытов и творческих инноваций в области живописи. Ясно одно: я ненавижу простоту во всех её формах.
Каждый день я собственноручно уничтожаю — пинком ноги и своим пристрастием к дендизму — образ моего бедного брата. Сегодня я в очередной раз отнёс к нему на могилу цветы. Он моё призрачное божество. Мы с ним — Кастор и Полидевк; я Полидевк, бессмертный из двух братьев, а он — смертный. Я постоянно убиваю его, ведь божественный Дали не должен иметь ничего общего с этим некогда земным существом.
Своей терпеливой любовью Гала защищает меня от ироничного и переполненного людьми мира рабов.
Первые: Гала и Дали. Второй: Дали. Третьи: все остальные, снова включая нас двоих, разумеется.
Дали прежде всего умён, в отличие от Бога. Бог — высший творец, который изобрёл всё. Ум всегда противоположен творчеству. Так что я плохой живописец и плохой художник, ведь я слишком умён.
Всё меня видоизменяет, но я остаюсь неизменным.
Если мужчина в сорок лет всё ещё ездит на метро, значит, он неудачник.
Американцы страдают от геморроя. То есть у них постоянно открыт задний проход. Неуверенные в своих достоинствах, они сорят деньгами и тут же эти деньги подбирают, торопясь облегчиться сразу после еды.
Меня интересует только количество газетных статей: ни их качество, ни содержание в счёт не идут. Когда мне приносят вырезки из газет, я оцениваю лишь их длину или толщину всей пачки. Я никогда их не читаю.
Моя этика исключительна и непогрешима. Я живу там, где водятся деньги. Я выбрал Соединённые Штаты, чтобы находиться под каскадом чеков, который подобен извержению поноса.
Успение Богородицы — это кульминация женской воли к власти в понимании Ницше: сверхженщина, которую возносит на небо мужская мощь её собственных антипротонов!
Реальность — это просто амнезия медитации.
Моя личность исключает всякую возможность насмешки или мистификации. Ведь я — мистик, а понятия «мистик» и «мистификация» противоположны друг другу по принципу сообщающихся сосудов.
Интуиция подсказывает мне, что если бы удалось сделать человеческие испражнения тягучими, подобно мёду, возросла бы продолжительность нашей жизни, потому что испражнения — это нить существования, и каждый раз, когда мы перестаём испражняться или пускаем газы, мы теряем драгоценные минуты.
Да, да и ещё раз да, ко всеобщему изумлению я сообщаю, что Сальвадор Дали, католик, исповедующий религию римской церкви, решил во что бы то ни стало превратиться в первую и главную свинью, впадающую в зимнюю спячку.
В римском праве, которое защищает частную собственность и поощряет накопление имущества, самое лучшее — это мысль о том, что высшая степень свободы, величайшая заслуга и мера достигнутого успеха заключаются в возможности ничего не делать.
Зависть других художников всегда служила мне термометром моего успеха.
Уже в детстве я решил шагать по жизни немножко мультимиллионером.
Мне всегда казалось естественным, что каждое утро обо мне пишут в газетах, и я никогда не мог подавить в себе неприятного ощущения, связанного с тем, что эти же газеты могут интересоваться ещё чем-то, кроме меня, или по меньшей мере чем-то, не связанным напрямую с орбитой существования Дали.
Сперма обладает божественной природой, поскольку служит вместилищем ещё не зачатых существ.
_____________________
1 Порт-Льигат — маленькая рыбачья деревушка недалеко от Кадакеса, в которой находится дом Дали.
2 Кристобаль Баленсиага (1895—1972) — испанский модельер.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Конфессиональное измерение Империи.
Верт П. Православие, инославие, иноверие: Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи / Пер. с англ. Н. Миншаковой, М. Долбилова, Е. Зуевой и автора; науч. ред. пер. М. Долбилов. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. - История русского зарубежья.
О книге «Новая Россия — соотечественники Зарубежья: единое культурное пространство». - Плывущие в небо.
Юлия Зонис «Боевой шлюп Арго». Сборник рассказов и повестей. Серия «Амальгама» М: Аст: Астрель; Полиграфиздат, 2012 год . - Лео Бокерия: самая трудная операция.
Цыбульский И.И. Лео Бокерия. М.: Молодая гвардия, 2012. – 463 с. (ЖЗЛ: Биография продолжается). - Герцен: на берегу утопии.
6 апреля самому недооцененному русскому классику исполняется 200. - Светлый ручей.
Две записи фортепианных концертов Шостаковича: Денис Мацуев и Валерий Гергиев от лейбла «Mariinsky» и Александр Мельников и Теодор Курентзис от Harmonia Mundi . - Маэстро, браво!
4 марта 1678 родился Антонио Вивальди. - Черная папка.
История одного журналистского расследования. - Вместо Мацуева.
Недавние концерты молодых пианистов А. Лубянцева и Ю. Фаворина показали, что новое поколение исполнителей ищет спасение в лирике. - О сумасшествии и музыке.
Франко-русский композитор о рациональном искусстве и его иррациональных результатах.
