Подписаться на обновления
19 февраляПонедельник

usd цб 56.3554

eur цб 70.6471

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
ЗОЖ  Диета  Медицина  Народная медицина  Психология  Духовность  Практики  Экология  Хобби  Проблемы
старения
 
Аптекарский огород 
Stacy Torres   воскресенье, 5 ноября 2017 года, 14:00

«Я не хотела совершать самоубийство; я просто хотела, чтобы что-то поменялось»
История девушки, которая решила лечь в психбольницу


   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог





Я вспоминала свои мысли о самоубийстве и размышляла, какой из этих сценариев казался более вероятным. На что бы я действительно была способна? Я бы точно не застрелилась. Тем более оружия у меня не было. Не важно, насколько этот способ быстр и эффективен, о ружьях не могло идти и речи. Мне нравилась мысль об угарном газе, плавно усыпляющем меня, и я могла отчетливо представить себя в кожаном салоне автомобиля, а мои проблемы — улетающими далеко-далеко.

Я не ходила в Белвью, потому что считала, что туда ходят действительно сумасшедшие люди. Всякий раз, когда я натыкалась в газетах на статьи об ужасных преступлениях, вроде тех, когда человека сталкивают с платформы под поезд, подозреваемый всегда «отправлялся в Белвью». Нет уж, спасибо.

За много лет до этого мама таскала меня и трех моих сестер в Белвью каждые 3 месяца, чтобы заполнить документы, по которым мы могли бесплатно получать продукты питания, например, молоко, хлопья, арахисовое масло и тунец. Мы проделывали это путешествие через весь город на протяжении 5 лет, пока возраст самой младшей сестры еще позволял участвовать в программе. Уже тогда это место было пропитано отчаянием.

Около полудня целые орды людей сновали по центру. Мама вела нас по широким коридорам. Врачи, медсестры, больные — все они только мешали нам. Процессия матерей, тащивших хнычущих детей, шла мимо нас, и из-за этого казалось, что в людных коридорах царят одновременно и хаос, и порядок. Каждый наш поход в офис WIC (Women, Infants and Children — программа помощи женщинам, младенцам и детям из семей с недостаточным доходом — прим. Newочём) сулил мне долгие часы ожидания, которые я проводила, изучая разводы грязи на паркете и наблюдая за полетом пылинок в солнечном свете.

Зажатая между мамой и младшей сестрой Эрикой, я ерзала на глянцевом синем пластиковом сидении. Каждые несколько минут близняшки вносили разнообразие, скидывая бутылочку на пол со своей огромной парной коляски. Несмотря на то, что перед каждым походом я вооружалась наполовину изрисованной раскраской и первой подвернувшейся Барби, скука настигала меня слишком рано, и тогда я сосредотачивала все свои мысли на том, чтобы заставить служащего побыстрее позвать мою маму.

— Никто тебе ничего не даст, не потребовав чего-нибудь взамен, — как-то раз проворчала полная темнокожая женщина, когда прошла еще только половина времени нашего очередного томительного ожидания.

— Верно, — ответила мама, стараясь быть дружелюбной. Женщина в это время принялась причесывать свою дочь, пустив в бой против ее волос целую армию розовых заколочек. Каждый раз, когда она проходилась щеткой по ее волосам, девочка вздрагивала. «Сиди смирно», — велела женщина ей. А что еще нам оставалось?

Почти пятнадцать лет спустя, в возрасте 20 лет, я встала на учет в психиатрическом отделении больницы Рузвельта. Она находилась в квартале от моего колледжа и от Колумбус-Серкл (одна из самых известных площадей Манхэттена — прим. Newочём), где в теперь уже снесенном здании Нью-Йоркского Колизея много лет назад работала мама. Она была секретарем в страховой компании, специализирующейся на страховании жизни. В детстве я ходила в эту больницу лечить царапины и ушибы; когда мне было 5, я отправилась туда с переломом ключицы, а в 11 — с маленькой трещиной в ступне.

В этой больнице скончался Джон Леннон после того, как в него выстрелили на входе в здание «Дакота». А его убийцу приговорили к принудительному лечению в Белвью. В тот день, когда меня госпитализировали, со мной была коллега, профессор социологии. Мы вместе продирались через тяжелый мокрый снег, толстым слоем которого за ночь покрылись все тротуары. Крупные хлопья снега всё падали, пока мы шли от центра имени Линкольна в кампусе Фордемского университета до приемного отделения.

«Когда я впервые приехала в Нью-Йорк, я пыталась купить квартиру в одном из тех домов», — сказала мне Лиз, кивком указав на несколько шикарных высоток вдалеке. «Но мой пыл быстро остудили и я присмотрелась вот к этим», — она направила тонкий указательный палец на микрорайон через дорогу от центра имени Линкольна. Это-то мне и нравилось в Лиз: ей не была чужда самоирония. Лиз спокойно могла рассказать о том, как она, очень образованная женщина среднего достатка, отправилась в жилищный комплекс «Amsterdam Houses», чтобы спросить, как бы ей получить там квартиру. Мне бы потребовались долгие годы чтобы набраться храбрости и признать такую оплошность.

Повернув за угол, я наконец смогла разглядеть красный крест приемного отделения, светящийся посреди бетонной плиты, которая выступала из стены здания наподобие театральной афиши. Приемное отделение. В программе только одна постановка.

— Думаю, нам сюда, — сказала я, показав на знак. Лиз прищурилась из-под очков и слегка сжала мое предплечье; мы пошли дальше.

Двери разъехались. Меня поразило то, насколько пусто было в приемном покое. Я представляла его полным больными, а вместо этого обнаружила тянущиеся ряд за рядом пустые сиденья. Мы с Лиз решили, что стоит пройти регистрацию с утра пораньше, чтобы не стоять в очереди, но даже в 9:20 медицинского персонала было больше, чем самих пациентов. Рядом с автоматом с напитками, на котором была изображена огромная запотевшая банка колы, сидели старичок с женой; они держались за руки. Женщина среднего возраста дремала рядом с девочкой-подростком, которая носила огромные старомодные серьги.

Чуть раньше на той неделе Лиз позвонила в больницу за меня. Она разговаривала с на удивление доброжелательной дамой по имени Ванда, которая сказала ей, что я могу лечь в больницу по программе ВПП, что расшифровывалось как программа всесторонней психологической помощи. Осмотревшись, Лиз повела меня к женщине, сидевшей за столом из фальшивого дуба, который стоял наискосок в правом углу. Темно-синяя куртка отдаленно напоминала униформу, и мы решили, что охранница может знать, к кому нам обратиться. Но даже если она и знала, ничего она нам не сказала.

— Извините, пожалуйста, — обратилась к ней Лиз обезоруживающе приветливо. — Я звонила сюда на этой неделе и разговаривала с женщиной по имени Ванда. Она сказала мне, что мы должны обратиться в отделение, занимающееся программой ВПП.

— Девушка, вам туда, — сказала она и ткнула пальцем в сторону длинной стеклянной панели, разделенной на пронумерованные кабинки наподобие окошек банковских служащих.

— Но мне сказали, что сначала нужно обратиться именно в отделение ВПП, — настаивала Лиз.

— Девушка, — повторила наша собеседница, — регистратура там. — Она закатила глаза и нахмурилась так естественно, что я предположила, что это выражение редко сходит с ее лица. Я молчала.

Через минуту из соседней комнаты вышел мужчина в рубашке цвета хаки с пуговицами песочного цвета. Он с легкостью поддержал беседу. Мы снова рассказали нудную историю нашего здесь появления и детально воспроизвели беседу с Вандой. Ответом был совершенно пустой взгляд. Мне начало казаться, что никакой Ванды и вовсе не существовало.

— Мы ищем службу срочной психологической помощи, — сказала Лиз.

— Амбулаторная помощь в другом здании.

— А стационар?

— А стационар в этом, — он показал на дверь за ним.

Ну, и чего же ты ждешь? Впусти нас. Я не понимала причину этой неразберихи. Зачем медлить? Потом промелькнула мысль. Я вспомнила, как неделю назад Лиз полушутя сказала нашей коллеге, что меня не положат в больницу, пока я не начну прямо перед ними вскрывать себе вены. Я сжала зубы и медленно сделала глубокий вдох. Хотят действия? Что ж, они его получат. Через пару секунд, слезы катились по моим щекам, я даже не утруждала себя тем, чтобы стереть их. Мужчина смутился, вскинул бровь и впусти нас в комнату, из которой сам только что вышел.

— Мы просто должны быть уверены, что случай действительно серьезный, вот и все, — объяснил он, закрыв за нами дверь

Парочку аккуратно одетых светлокожих вежливых женщин, в разговоре через слово вставляющих «пожалуйста», определенно нельзя было назвать «серьезным случаем».

В прошлом году я прочла в разделе городских новостей в The New York Times об очень странном убийстве. Десятилетний мальчик в Томс Ривер в Нью-Джерси нанес отцу удар 13-сантиметровым ножом в пылу ссоры о потерянном контейнере с шоколадной глазурью. После того, как мальчик понял, что глазурь пропала, отец поставил его перед собой в гараже и предложил ударить себя ножом, «раз уж он его так ненавидит». Сын же поддался на провокацию, и все закончилось убийством. Тогда я относилась к преступлениям точно так же, как и к любой чепухе из полицейских сводок.

Но история не выходила у меня из головы. Я поняла, что что-то подобное действительно может произойти, и скоро стала придумывать свои собственные заголовки для подобных новостей: «Кровавая сцена разыгралась после спора во время семейного обеда», «Студент колледжа обвинен в убийстве, спровоцированном его отцом»; «Отец убивает троих человек, обнаружив грязную посуду в раковине». И тем утром в приемном отделении каждый раз, когда я начинала сомневаться в правильности того, что я делаю, я снова и снова вспоминала об этой статье.

Мы с Лиз сели на кресла у стены, пока врач, которая должна была меня госпитализировать, готовилась к беседе со мной. Если бы я не рассказала ей о своих суицидальных мыслях, я могла бы попрощаться с местом в больнице. Это я поняла, пока изучала в Интернете критерии для госпитализации в психиатрическое отделение. Да, у меня были подобные мысли, но планом я бы это не назвала. Пока я до такого не дошла. Нет, в тот день я не собиралась накладывать на себя руки. Но, подобно игроку в шахматы, я продумывала всё на пару ходов вперед, и если бы мне стало хуже, я не могла гарантировать, что не совершила бы нечто ужасное через несколько месяцев. Я больше не доверяла себе.

Я вспоминала свои мысли о самоубийстве и размышляла, какой из этих сценариев казался более вероятным. На что бы я действительно была способна? Я бы точно не застрелилась. Тем более оружия у меня не было. Не важно, насколько этот способ быстр и эффективен, о ружьях не могло идти и речи. Мне нравилась мысль об угарном газе, плавно усыпляющем меня, и я могла отчетливо представить себя в кожаном салоне автомобиля, а мои проблемы — улетающими далеко-далеко. Но все же я жила в городе, и прав у меня не было, не говоря уже о машине. Но моя квартира была на 19-ом этаже, и я могла бы уделить больше внимания мысли о том, чтобы выброситься из окна. Женщина, которой диагностировали последнюю стадию рака, шагнула с края здания, в котором мой отец работал швейцаром.

Годы спустя я узнала, что прыжок с крыши здания — самый распространенный способ самоубийства в Нью-Йорке

Но я сомневалась, что мне хватило бы храбрости на такое, а прыжок с высоты третьего этажа мог бы просто оставить меня на всю жизнь парализованной.

Дверь в кабинет врача распахнулась и прервала поток моих мыслей. «Можете войти», — послышался голос, в котором смутно угадывался восточноевропейский акцент. Часть меня все еще не могла поверить в то, что я действительно собиралась претворить в жизнь то, что планировала уже две недели.

Сев за стол напротив врача и уставившись в ее голубые глаза, я вспомнила все то, что написала той ночью на мятом листке бумаги, который сейчас лежал, скомканный, у меня в кармане. Я должна была предоставить какие-то доказательства того, что я действительно планировала покончить жизнь самоубийством и подсчитала все суицидальные мысли, посетившие за последний месяц, которые только множились, пока я безуспешно пыталась найти выход из своего положения дома.

По мне прошлась жизнь: мама умерла, когда мне было 16, на мне лежала ответственность за воспитание троих младших сестер и за отца, чье поведение резко ухудшилось за несколько недель до того, как я отправилась в приемный покой. За четыре месяца словесные оскорбления и угрозы расправы повторялись все чаще, а мне никак не удавалась дозвониться до службы социальной помощи. Пока все еще не было достаточно плохо. Один доброжелательный юрист из The Door, организации, занимающейся помощью молодым людям, проживающим в плохих условиях, сказал мне, что нам с сестрами было так сложно получить поддержку, потому что мы не сталкивались с сексуальным насилием, а моим младшим сестрам было по 14 лет — что, разумеется, слишком много, чтобы вызывать опасения. Приносим извинения. Хотелось бы сделать для вас больше.

Я часто думала о том, как свести счеты с жизнью: выскочить на проезжую часть на Колумбус-Серкл, броситься под поезд или наглотаться таблеток. Во мне теплилась надежда, что когда я на одном дыхании выпалю все пункты своего списка, доктор тут же потащит меня наверх, к «специалистам по психическому здоровью», о которых я столько читала, чтобы они помогли мне разобраться с происходящим в моей жизни. Что-то в этом роде. Я не хотела совершать самоубийство; я просто хотела, чтобы что-то поменялось. Последние несколько недель каждый раз, когда я ждала поезда на станции «Колумбус-Серкл», я пристально вглядывалась в темноту туннеля и ждала, когда на рельсах покажутся первые отблески света — предвестники ярких огней фар, которые появятся секундой позже. Когда моей щеки касалось дуновение ветра, вызванного приближением поезда, я думала о том, в какой же момент надо будет прыгать, если бы я решила осуществить свои суицидальные мысли.

Но всякий раз поезд появлялся на платформе, я заходила в вагон, садилась и думала о том, как такой живописный уход от жизни попал бы на страницы всех газет. Насколько точно такой конец описывал бы месяцы существования, проведенного в мольбе о том, чтобы меня кто-нибудь заметил. Моя смерть почти наверняка заслужила бы упоминания в программе Eyewitness News. «Какая трагическая история», — шептала бы Диана Уильямс своему коллеге по эфиру, качая своей прелестной коротко остриженной головкой, до появления на экране прогноза погоды на ближайшие пять дней. На страницах The New York Times красовался бы кричащий заголовок «Прилежная студентка бросается под поезд метро». В день, не особо богатый новостями, я могла бы попасть на первую полосу. Однако самоубийство не решило бы ни одну из моих проблем. Я получила бы желанное внимание, но лишь посмертно.

Я запланировала посещение клиники на то время дня, когда мои сестры точно будут в школе. Я ничего не сказала отцу.

Я велела сестрам бежать, если он начнет приставать, пока меня не будет дома: к Лиз или в клинику — куда угодно, лишь бы не оставаться дома. И решила надеяться на лучшее — на то, что, придя в клинику, я получу необходимую помощь, чтобы лучше заботиться о них.

— Что вас беспокоит?— поинтересовалась доктор. Я плюхнулась в кресло с обивкой сливового цвета и начала рассказ, который с каждым разом становился все длиннее и обрастал новыми деталями. Однако ко времени визита у меня получалось укладываться ровно в две минуты.

— На самом деле, я хочу, чтобы кто-нибудь помог мне разобраться со всем этим, — призналась я. — Типа социального работника или человека, который мог бы направить меня к кому-нибудь, кто знает, что делать в такой ситуации, — я не хотела, чтобы она подумала, что я жду от нее чудес. Меня вполне устроило бы, если бы удалось найти человека, который знал бы кого-то, кто знал бы еще кого-то, кто, в свою очередь, сумел бы мне помочь.

— Как ваша ситуация отражается на успеваемости? Вам удается выполнять учебный план?

— С учебой пока все в порядке, как мне кажется. Но когда я прихожу на занятия, по нескольку раз за день запираюсь в туалете и плачу, — ничто в мире, кроме, пожалуй, ядерного взрыва, не смогло бы испортить мою успеваемость. Учеба — все, что у меня есть.

— И сколько уже продолжаются эти приступы рыданий?— спросила врач. «Приступы рыданий» звучало официальнее, чем «я много плачу». Я постаралась запомнить это выражение, чтобы использовать его в следующий раз, когда мне придется рассказывать кому-то свою историю — а эта перспектива начинала казаться неизбежной.

— Последние несколько недель все совсем плохо. Пару месяцев назад я могла прийти в университет и отвлечься от происходящего. Но больше у меня так не получается.

— Что еще мне следует знать?

Я начала прокручивать в голове речь, на сочинение которой ушло много недель:

— Я чувствую крайнюю степень отчаяния, — несмотря на мои попытки контролировать себя, мой голос дрогнул и стал звучать на несколько тонов выше, — я все хожу, хожу по всем этим организациям, но никто не хочет мне помочь. Я уже не знаю, что делать.

Последнее предложение прозвучало как всхлип, и меня испугало, каким высоким сделался мой голос.

— Я часто думаю… о том, чтобы нанести себе вред, — почти прошептала я.

— Какой вред?

— Покончить с собой, — выдавила я. И чуть не захлебнулась слезами. Я не думала, что все еще могу так плакать. В последнее время мне так часто случалось рыдать, что к этому моменту я была уверена, что в моем организме закончилась слезная жидкость.

— Я думаю о том, что можно было бы наглотаться таблеток, — продолжила я. — Однажды на прошлой неделе я разложила их на кровати и начала пересчитывать. Но в комнату вошла сестра, и я накрыла их одеялом. Я не собиралась их принимать, просто хотела посмотреть, сколько их в пузырьке.

Она сделала несколько пометок и придвинула свой стул поближе к моему.

— Я в такой депрессии, — прорыдала я, подперев голову локтем. — Я думаю и о других способах… Например, выскочить на проезжую часть или броситься под поезд в метро.

Я не могла поднять на нее взгляд. Как я дошла до такого? Я не могла придумать худшего исхода событий, чем тот, когда ты не можешь даже поддерживать в себе желание жить. Так что я постаралась смотреть только на стопку бумаг, готовую вот-вот свалиться с ее захламленного стола, отвлекаясь лишь на провисшую потолочную плитку со следами подтеков в дальнем углу кабинета.

Вскоре после этого доктор привела в кабинет Лиз. Она села настолько близко ко мне, что наши плечи практически соприкасались.

— Почему вы думаете, что в данном случае необходимо госпитализация?— поинтересовалась врач, повернувшись к Лиз. Я напряженно замерла, зная, что именно от слов Лиз зависит, госпитализируют меня или нет.

Лиз повернулась ко мне и положила руку на подлокотник моего кресла. В ноябре, когда я впервые рассказала ей об этом, она плакала вместе со мной. Я была поражена тем, насколько быстро она расплакалась. Теперь я могла отличить признаки надвигающихся слез. Казалось, в такие моменты вся кровь приливала к кончику ее носа — как и сейчас.

— Ты знаешь, мне почти хочется, чтобы тебя здесь не было, чтобы тебе не пришлось слышать то, что мне придется сейчас сказать… — со слезами в голосе начала она, но ее тут же прервала врач.

— Чтобы поставить правильный диагноз, нам нужен максимум деталей, — напомнила она.

Я поняла намек.

— Вы хотите, чтобы я подождала снаружи?— спросила я, но вскочила на ноги, не дожидаясь ответа.

Приглушенные голоса доносились до меня из-за закрытой двери, пока я пыталась поудобнее устроиться на жестком стуле в коридоре. Те обрывки слов, что мне удалось разобрать, позволяли надеяться на продуктивный диалог. В других обстоятельствах неразборчивые фразы вызвали бы во мне любопытство. По натуре я любопытная. Мне жутко нравится читать дневники и письма, смотреть «разоблачительные» сюжеты о знаменитостях, пролистывать безвкусные сплетни с шестой страницы The New York Post или обложек The National Enquirer, стоя в очереди к кассе в супермаркете. На улице я постоянно невольно подслушиваю чужие разговоры — в автобусах, в метро, прачечной. И как бы я ни ненавидела людей, орущих в мобильник, я не могу отказать себе в удовольствии прислушаться к их беседам.

Но сегодня мне не хотелось разгадать значение долетавших до меня звуков. Мне и не нужно было. Я уже знала, что там, в кабинете, Лиз — или доктор Скотт, как она попросила называть ее в присутствии других докторов, — сидела напротив дежурного специалиста и объясняла ей, что, если я не получу профессиональной помощи, я могу нанести себе вред. Я решила, что она, должно быть, рассказала доктору о том, как я ноябре я явилась к ней на прием и попросила совета относительно моих проблем дома, о том, что я четыре месяца пыталась что-нибудь сделать, но у меня ничего не получилось.

После разговора с врачом на моих щеках остались дорожки от слез и знакомый соленый вкус на губах. Лицо словно стянуло высохшими слезами; я попыталась приглушить стреляющую боль в голове, помассировав бровь большим и указательным пальцем. Пока я ждала решения о госпитализации, меня накрыло осознанием иронии моего плана. Вполне вероятно, что я единственный в мире человек, который по-настоящему хочет лечь в психбольницу.

Из-за тусклого света в коридоре и нехватки сна (я спала всего 3 часа) я начала клевать носом и с трудом боролась со сном. Я сползла по стулу и несколько раз подтянулась на подлокотнике, чтобы немного взбодриться. Мое внимание привлекла стопка женских журналов на столике, и я решила полистать их, чтобы окончательно отогнать сонливость. Глянцевые выпуски Glamour и Cosmopolitan сияли заголовками наподобие «97 сексуальных образов для свидания» и «18 смешных и сексуальных способов сделать этот год незабываемым!». Пролистав несколько журналов, я научилась «избавляться от некрасивых дней» и определять, кто я: прирожденная модель или «катастрофа». Какие же женщины, по их мнению, приходят в психбольницу? Я поперхнулась смешком, представив, как персонал больницы пытается усмирить пациентов, прививая им непреходящую любовь к макияжу, одежде, прическам и мужчинам, а не прибегая к помощи транквилизаторов или электрошоковой терапии в духе «Пролетая над гнездом кукушки». Я выпрямилась, уселась поровнее, но так и не смогла избавиться от ощущения, что пациентам не следует читать советы о том, как стать «более открытыми к новым чувствам» в ожидании госпитализации.

Я положила журналы на место и приготовилась ждать. Ожидание — к этому сводилась вся моя деятельность в последние четыре месяца: я ждала начала приема в какой-нибудь организации; ждала, что на следующий день или через неделю придется все начинать по новой; часами ждала 30-минутного доступа в интернет в публичной библиотеке; ждала, когда ответят на мои сообщения; ждала следующего неловкого разговора с обезличенным собеседником, чтобы молить его о помощи. Неудивительно, что мне нечем особо похвастаться: ни тебе захватывающих поездок по Восьмой авеню в скорой с включенной мигалкой, ни промываний желудка, ни забинтованных запястий. Вместо этого я играла в ожидание и проводила вечность, разглядывая микроскопические белые полоски, хаотично разбросанные по серому линолеуму у меня под ногами.

Спустя пятнадцать минут из кабинета вышли Лиз и принимающий врач. Миниатюрная доктор еле виднелась за Лиз, возвышавшейся над ней почти на голову. Но я практически не обращала на нее внимание, сосредоточившись на изучении лица Лиз в поисках каких-либо намеков на мое будущее. Я напоминала сама себе ответчика, пытающегося узнать вердикт присяжных, вглядываясь в их лица по пути в зал суда. Она смотрела мне в глаза, и, несмотря на ее немного грустный вид, я решила, что это хороший знак.

— Мы вас госпитализируем, — объявила мне доктор, и Лиз несильно сжала мою руку, как будто говоря: «Сегодня мы сделали правильную вещь, детка. Скоро все будет в порядке». По крайней мере, я надеялась, что она имела в виду именно это. Казалось, что уже скоро я наконец-то смогу поговорить с человеком, который сумеет разобраться с моими проблемами. Я выдавила нерешительную улыбку, полагая, что пока все же рановато улыбаться во весь рот. Пока что я сделала лишь первый шаг. Мне удалось добиться того, чтобы меня воспринимали всерьез, но я прекрасно понимала, что не стоит обольщаться.

— Вам придется подождать, — предупредила доктор. — Мы сейчас заняты оформлением бумаг на выписке.

— О, не беспокойтесь, ничего страшного, — отозвалась я, будто отвечая официанту в переполненном ресторане, просящему меня подождать несколько минут, пока не освободится стол. Не человеку, которому я только что живописно расписала возможные варианты своего самоубийства. Я надеялась, что мой ровный голос и невозмутимый взгляд подскажут этой женщине, что в иных обстоятельствах я могу вести себя как терпеливый, спокойный и вполне уверенный в себе человек.

Она провела нас с Лиз по коридору, в котором пахло шпателями для языка, антисептиком и рвотой. Эта смесь ароматов удивила меня: я ожидала, что в приемном отделении психбольницы будет пахнуть по-другому — менее «по-медицински», ведь проблемы этих пациентов существуют по большей части лишь у них в головах, а не в телах. Пока мы шли по коридору, Лиз трепалась о только что выпавшем снеге. Моей энергии едва хватало на то, чтобы таращиться в затылок доктору и не отводить взгляда от ее роскошных рыжих волос, стянутых в подпрыгивавший при каждом движении хвост. Хотела бы я такие же волосы. Пока они разговаривали, я думала, случалось ли когда-нибудь этой крохотной сдержанной женщине думать о самоубийстве. Как у людей вообще появляются такие мысли?

Половину комнаты занимала двуспальная кровать, напротив нее в углу торчала керамическая раковина. От вида комнаты, невзрачной даже по больничным меркам, мне стало не по себе. Почти два десятилетия спустя я поняла, чего не хватало: ватных шариков, марли, пластырей, любых других больничных атрибутов. Рассеянный солнечный свет пробивался сквозь полотняные занавески в зеленую, персиковую и розовую вертикальную полоску. Свет едва ли согревал пустое пространство. Я провела кончиками пальцев по неровной поверхности штор, и их зернистая текстура напомнила мне наждачную бумагу, или отдельные частички сахара на языке, как если бы я ела слишком сладкие сливочные конфеты из лавочки рядом с моим домом. По сравнению с моей палатой, приемную, кажется, пытались украсить, но она казалась безликой, как кабинет зубного врача. На стене висели две акварели в рамках: стандартный импрессионистский пейзаж и цветы пастельных тонов в вазе. Хотя от наигранной атмосферы спокойствия снаружи меня передергивало, я оказалась не готова к казенной угрюмости своей палаты. Осмотрев комнату сверху донизу, я поняла, что в жизни не видела столько оттенков серого.

Появился темнокожий мужчина лет 50, тащивший тяжелое кресло из искусственной кожи с бирюзовыми подушками. Его лысина сверкала под потолочным освещением, а рубашка в мелкую розово-голубую клетку, поверх которой он надел красные подтяжки, после давящей серости комнаты приковывала к себе взгляд. Металлические ножки кресла громко скрежетали по полу, пока он пытался придержать дверь. Сначала я решила, что он принес кресло для Лиз, но его сосредоточенные глаза и то, как аккуратно он это кресло ставил, убедили меня в обратном. Я растерянно смотрела на все это, но дежурный быстро все объяснил.

— Чтобы я смог присмотреть за тобой.

— Ага, — кивнула я. Его мелодичный голос помог мне немного успокоиться, хотя мне все еще хотелось сказать: «Не беспокойтесь, на самом деле я не собираюсь покончить с собой. Мне просто нужна помощь».

— Ну-ка, надень вот это, — сказал он.

«Этим» оказался положенный пациентам пижамный комплект из той же тонкой ткани, что и наволочки. В уборной, на которую мне указал медбрат, я переоделась, сменив толстый свитер крупной вязки и джинсы на выданную мне одежду. Взглянув на свои джинсы, лежащие на полу, я поняла, что сегодня на мне были штаны с кричащими красными лампасами — их я как-то стащила из предназначенной на выброс кучи вещей моей младшей сестры. Пока я раздевалась, а груда сваленной на полу одежды увеличивалась, я осознала, насколько неряшливо одета. В голове тут же промелькнули воспоминания о тех далеких временах, когда я ходила по магазинам, примеряя новые вещи. Мне стало очень не по себе от того, что я одета в какие-то обноски. Даже втиснувшись в больничную одежду, я чувствовала себя голой под потоками искусственного света. На фоне выбеленных плиток ванной комнаты моя кожа смотрелась темнее, чем обычно. Я поежилась.

У моего тела не было времени привыкнуть к короткой одежде, которую я не носила с конца лета, со времен вечерних прогулок по набережным Кони-Айленда и походов по магазинам распродаж на Брайтон-Бич, где продавалось абсолютно все: от сланцев до пляжных зонтиков и дешевых циновок.

Когда я вернулась, в комнате меня уже ждала Лиз. В помещении было прохладно, и у меня начали стучать зубы. По сравнению с царившей в палате тишиной, этот звук казался громче шума отбойного молотка, которым вскрывают асфальт на улицах. Я попыталась прекратить, хотя никто вроде и не заметил грохота, эхом отдававшегося у меня в голове. Сотрудник больницы протянул мне большой пластиковый пакет для одежды и скомканную зимнюю куртку с моей фамилией, написанной маркером прямо на ткани.

— Тебе идет синий, — заявила Лиз, хотя я была уверена, что выгляжу ужасно. Я не заметила в палате зеркал, но какая-то часть меня была даже рада их отсутствию. Мне не хотелось видеть себя в полной экипировке шизика. Тем не менее я ощутила странное чувство завершенности, когда опустила взгляд на криво сидящие рубашку и штаны. У меня наконец-то были доказательства того, насколько низко я пала. Возможно, последние несколько месяцев я производила впечатление человека, прекрасно со всем справляющегося: я не вылетела из колледжа и получала почти одни пятерки. Я по-прежнему могла складывать слова во вразумительные предложения и находила в себе силы подниматься с кровати. Меня пока что не избивали до синяков и не насиловали, я не подсела на наркотики и не начала пить. Я мыла голову и чистила зубы. У меня не было ВИЧ (каждая социальная служба, в которую я обращалась, первым делом спешила узнать, не больна ли я СПИДом). Даже учитывая госпитализацию, я не вписывалась ни в одну из четко определенных категорий людей, нуждающихся в помощи, но теперь, если бы кто-нибудь сказал мне, что мое состояние не заслуживает их внимания, у меня были бы весомые доказательства: я загремела в психушку.

Я восхищалась Лиз еще с тех пор, когда записалась на ее курс по уголовному праву. Она была очень умной, с отличным чувством юмора, успешной, да еще и феминисткой — словом, воплощала мой идеал женщины. На своих лекциях Лиз постоянно рассказывала короткие истории из своей жизни: о своем детстве дочери обедневшего канадского фермера, о том, как она вылетела из колледжа на первом курсе, работала в клинике для больных ВИЧ в Англии, разбиралась со своим «психованным» парнем, годами не дававшим ей спокойно жить. Мне понравилась уверенность, с которой она осадила отморозка с последнего ряда, который настаивал, что женщины, которых бьют, сами виноваты, раз не уходят от своих мужей.

Лиз и глазом не моргнула, когда я попросила ее совета. Она поддерживала меня, и я была благодарна, что она решила пойти в больницу вместе со мной. За несколько месяцев Лиз превратилась из коллеги в друга и почти стала мне старшей сестрой. В разгар мучительных раздумий о том, куда обратиться за помощью, или моих слезливых рассказов о ситуации дома она отвлекала меня разговорами о книгах или статьях. Когда она заправляла выбившийся локон каштановых волос и поправляла очки в черепаховой оправе, я заметила, что она выглядела моложе своих 36. В тот день на Лиз были прямые джинсы и растянутый черный свитер. Ее скромная одежда напомнила мне о том, как однажды на занятии она рассказывала, как помогала кому-то из студентов переехать и тащила в метро огромную сумку с вещами, а к ней подошел добродушный пассажир и подсказал адрес приюта для бездомных.

— Вы всегда так быстро разговариваете?— спросила врач, когда я в очередной раз начала рассказывать о своей ситуации. Я видела ее впервые: высокая, спортивного телосложения, не качок, но атлетичная — она бы органичнее смотрелась на теннисном корте, чем в белом врачебном халате. Стянутые в конский хвост светлые волосы придавали ей слишком серьезный вид, и мне захотелось, чтобы вернулся прежний доктор. Каждое слово, произнесенное новым врачом, звучало как удар кулаком по столу, а металлические нотки в ее голосе превращали невинные вопросы в обвинения. Вы всегда говорите так быстро? Конечно, я же из Нью-Йорка. Хотя погодите-ка, может, и нет… ведь быстрый темп речи — наверняка верный признак психического расстройства. Я прокручивала вопрос в голове, пока она не прервала меня нетерпеливым «Итак?». Уставиться в стену показалось мне более безопасным вариантом, чем встречаться с ней взглядом. После долгой неловкой паузы я сдалась и честно ответила:

— Я не знаю.

— Я назначу вам «Золофт». Для начала 75 мг, — произнесла она. Не дав мне ответить ничего, кроме «Окей», она вытащила планшет и, нацарапав что-то на желтом листке для рецептов, вышла, стуча каблуками. Мне стало интересно, что же она написала про меня. Возможно, «поехавшая», подумала я. Впервые за весь день мне стало немного страшно. Что я натворила?

Я опустила взгляд на бланк рецепта на «Золофт». Возможно, если мне удастся собраться с силами и прочитать, что она написала, дела пойдут лучше. Складывая и распрямляя листок, я вспомнила про ободряющие кивки Лиз. Я доверяла ей. Наверное, с медикаментами мне станет лучше. Но так ли это?

До этого момента все пережитое мной напоминало сизифов труд, но решение начать прием антидепрессантов далось удивительно легко. Я не знала, что должна чувствовать: облегчение или ужас, что весь этот процесс занял меньше двух минут. И что насчет обещанного мне социального работника? Если я буду просто закидываться таблетками, как какими-нибудь конфетами, это не решит моих проблем, размышляла я, покачивая ногой.

Доктор не сказала того, что я хотела бы услышать — что я поступила храбро, осмелившись самостоятельно прийти в больницу. Я хотела, чтобы кто-нибудь поверил, что я не просто спонтанно решила лечь в больницу, потому что не могла справиться с какими-то рутинными проблемами. Что я отличалась от увиденной мной недавно женщины, квакавшей на проходивших мимо людей. А вместо этого мне прописали «Золофт». У меня появлялось все больше сомнений. Что, если бы я просто ответила на ее вопрос раньше, что, если бы я не думала над ним так усердно, что, если бы я говорила помедленней? Ощущение завершенности, которое я испытала несколько минут назад, исчезло без следа. Я снова вспомнила о последних нескольких месяцах своей жизни и попыталась определить тот самый день, час или минуту, когда я превратилась в тараторящую девушку с покрасневшими от постоянных слез глазами, только что заявившую врачам, что она покончит с собой, если ее жизнь не изменится к лучшему.

— Почему бы тебе не прилечь? Может, поспишь немного?— предложила Лиз. Час дня. Я не спала в это время суток лет с пяти. Но я уступила.

— Окей, — согласилась я.

В последние несколько месяцев Лиз начала заботиться о важнейших аспектах моей жизни. Помимо бесчисленных часов, проведенных в разговорах, она подкармливала меня (шоколадным пудингом), подбрасывала мне денег (однажды, когда я уже выходила из ее кабинета, она сунула мне в ладонь пятидолларовую купюру), давала почитать книги («Баллада о невеселом кабачке» Карсон Маккаллерс). За неделю до госпитализации у меня случилась паническая атака, когда я в очередной раз задумалась о своем плане отправиться в больницу. Я в ужасе ввалилась в кабинет Лиз. Она усадила меня на стул и велела дышать.

— Так. Это прозвучит немного надуманно, но сегодня утром я как раз читала статью о том, как важно дышать.

Наверное, я смерила ее скептическим взглядом, потому что она приподняла бровь и откликнулась: «Я знаю. Но там говорилось, что когда все выходит из-под контроля, дыхание — единственный процесс, которым мы можем управлять».

— Я попробую, — ответила я, сделав несколько вдохов и выдохов. Она наблюдала за мной до тех пор, пока я не почувствовала себя достаточно успокоившейся, чтобы переместиться на видавший виды диван.

В больнице я попыталась последовать совету Лиз: примостилась на свернутой пополам подушке и положила руку на холодный металлический каркас кровати. Почему-то я подумала о «Сумеречной зоне». Благодаря ежегодным рождественским телемарафонам по каналу WPIX я знала все пятьдесят с чем-то эпизодов практически наизусть. «Личность или личности не установлены» никогда не была моей любимой серией, но сейчас я вспомнила о ней и подумала, что теперь лучше понимаю ее смысл. В этом эпизоде главный герой обнаруживает, что он не существует. Его жена, друзья, коллеги по работе, даже его мать — никто его не узнавал, и он всю серию пытался собрать хоть какую-нибудь информацию, подтверждающую его существование.

Теперь я тоже хотела заорать: «Меня зовут Стейси Торрес, и если честно, мне здесь не место. Верьте или не верьте, но я блестящая студентка. Не псих. Мой преподаватель может подтвердить. Я провожу много времени в библиотеке, редко делюсь эмоциями и забочусь о своей семье»

Но в больнице я превратилась в очередного человека, который страдает (или нет) от психического расстройства. Откуда им знать, может, все, что я говорю — лишь бред. У них не было оснований мне доверять. У меня не было ничего, даже одежды.

Затем я отвлеклась на мысли о другом — о том, что случится, когда меня госпитализируют, — и начала листать объемную брошюру с отпечатанным жирным шрифтом заголовком «Права пациента». Я открыла ее на странице «Свод правил для пациентов 7G». Восторженные отзывы медбрата о недавнем ремонте в отделении уподобляли перспективу госпитализации нескольким ночам в пятизвездочном отеле. Он пообещал, что я даже не почувствую, что я нахожусь в больнице. «А персонал ходит в обычной одежде, а не в униформе», — подчеркнул он, будто пытаясь убедить меня, что я не встречу в отделении дьявольских сотрудников а-ля сестра Рэтчед. Первая страничка розового буклета зияла прочерками напротив граф «Ваш лечащий врач», «Ваша медсестра» и «Ваш соцработник». Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь заполнил пустующие строки, но это произойдет лишь после выходных.

В коридоре показался некто, явно не медсестра, не врач и не кто-то из персонала. Новоприбывший был латиносом лет тридцати, он выглядел очень хрупким в просторной больничной рубашке, которая была ему велика размеров на пять. Его короткая стрижка подчеркивала тонкий нос и острые черты лица. А вдруг он тот самый выписывающийся пациент, чье место в отделении должна буду занять я? Этот человек последовал за одной из медсестер, шаркая ногами, будто он не шел, а переплывал бассейн. Мужчина что-то неразборчиво пробормотал дежурной медсестре, больше напоминающей стареющего тренера школьной команды по футболу из-за своих широких плечей и тронутых сединой волос.

— Я дам Вам билет на метро. Пройдите два квартала до станции Колумбус-Серкл, там сядете на ветку А, — произнесла медсестра, но карие глаза пациента оставались пустыми, словно он не понял ни одного ее слова. Он часто закивал и молча уставился на жетон, протянутый ему медсестрой. Глядя, как двое мужчин направились к выходу из больницы, я понадеялась, что, когда я буду выписываться, я буду покидать больницу с чем-то более ценным, чем проездной.

Источник: inosmi




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



Все заорали, и я заорал

Почему люди не могут разговаривать спокойно

Это очень злой текст, возможно. Но уж накипело, извините. У меня начинается нервный тик, когда я прохожу мимо детских площадок. Я начинаю сутулиться и хвататься за сердце. Я ненавижу, когда кричат. А когда кричат на детей — втройне, потому что слабого обидеть очень просто. И каждый день большинство взрослых людей снова и снова делает это. Почему?

17.02.2018 09:00, Ирина Луур для matrony.ru


«Посмотри на себя» и «А я тебе говорил»

Словарик начинающего манипулятора

Досада, злость, разочарование, обида. Растерянность, вина, стыд. Усталость, страх, недовольство. Это лишь краткий список чувств, которые человек может вызывать у других, если немного потренируется в искусстве манипуляции, или абьюза. Абьюзер — профессия почетная и достойная — учитывая, сколько людей занимаются этим ремеслом.

13.02.2018 09:00, Коля Сулима для knife.media


Различия между мужчиной и женщиной на примере семьи Льва Толстого

Яркая иллюстрация пропасти в мировоззрении мужчин и женщин

Наверное, каждая женщина хоть раз жаловалась подруге, полагая, что достался ей какой-то особо бесчувственный мужчина, которому чужды проявления ласки в самые драматичные моменты семейной жизни: «Он меня не понимает!». На самом деле, вся суть в кардинально различном мировосприятии мужчин и женщин. Семья Толстых тоже сталкивалась с этой проблемой.

11.02.2018 09:00, cluber.com.ua


Паническая атака

Распознать и преодолеть

Тревожность с сопутствующими расстройствами сегодня являются самыми распространенными из официально классифицированных психических заболеваний в США. По данным Национального института психического здоровья, около 40 млн американцев, то есть почти каждый седьмой, страдает в обозримый период каким-нибудь видом тревожного расстройства, и именно на эти диагнозы приходится 31% расходов на охрану здоровья в США. А согласно опубликованному в Англии исследованию Фонда охраны здоровья, тревожные расстройства наблюдаются (по состоянию на 2009 год) у 15% жителей Великобритании и масштабы бедствия растут с каждым годом.

09.02.2018 03:04, Юлия Шуваева, психоаналитик


Ген женоненавистничества

Когда эта мгла наконец рассеется

Женские движения за равные права и возможности сегодня в тренде. Но давайте не будем лукавить, мизогиния (женоненавистничество) никуда не исчезла. В мире царят глупые стереотипы, которые крепко засели у всех нас на подкорке. Откуда корни у этого явления? И почему женщины, которые, казалось бы, должны поддерживать друг друга, проявляют такое нетерпение и презрение друг к другу (внутренняя мизогиния)? Ответы ищет психолог, семейный консультант-медиатор Мария Фабричева.

06.02.2018 09:00, Мария Фабричева для Womo.ua


Мышцы грусти и улыбка отвращения

Почему так трудно распознавать и изучать эмоции

Чарльз Дарвин считал, что все эмоции являются универсальными и врожденными, поэтому у всех людей они одинаковы. По его теории, мы легко можем понять чувства иностранца, просто наблюдая за выражением его лица. Ученые-бихевиористы проводили исследования, чтобы опровергнуть эту версию и доказать, что мимика человека слишком различается в зависимости от места проживания, культуры и многих других факторов.

04.02.2018 13:00, Theory&Practice


Подростковый бунт в 40 лет

«Я развелась, ушла с работы и поняла, что больше ничего не хочу делать»

Я не была растерянной героиней «Ешь, молись, люби». Потому что за моими плечами уже было три брака, дети, жизнь в общежитии и в Америке, и в общем-то открывать мне было особо нечего. Мне именно хотелось получить право жить наотмашь, без плана и расчета, без постоянной мысли о том, как найти стабильность.

04.02.2018 09:00, Ольга Дори для LADY.TUT.BY


Можно ли учиться во сне?

Пока мы спим, наша память работает

Несмотря на то что учеба во сне — это несбыточная мечта для ленивых, исследования на тему того, как ничего не делать и при этом улучшить свою память, продолжаются. Ученые утверждают, что хорошо запомнить иностранные слова или мелодию новой песни помогут запахи и звуки. О том, как это работает, рассказывает в материале издания Aeon Сейди Витковски из Северо-Западного университета Иллинойса, занимающаяся исследованиями сна и памяти.

01.02.2018 16:27, Ksenia Donskaya, theoryandpractice.ru


Скажите ей об этом

Почему мужчинам не стоит замалчивать проблемы

Когда становишься старше, перестаешь бояться многих вещей, а каких-то, напротив, начинаешь бояться больше. Например, я очень боюсь потерять любимых людей, и ведь иногда теряешь человека самым дурацким способом — и самым популярным: из-за молчания, его или своего.

31.01.2018 03:56, Юлия Рублева, психолог, семейный психотерапевт


Где-то я уже это видел...

10 теорий, объясняющих феномен дежавю

Дежавю – это название не особенно приятного состояния, при котором мы ощущаем, будто бы были в такой же ситуации раньше. В течение нескольких секунд мы убеждены в том, что все это уже было, и иногда даже чувствуем способность предсказать, что случится в следующий момент.

28.01.2018 13:00, Александр Корнев для Naked Science






 

Новости

Ученые объяснили, почему женщины живут дольше мужчин
Группа исследователей из Германии и Дании нашла указания на то, что женщины живут дольше мужчин благодаря биологическим особенностям. Об этом говорится в статье, опубликованной в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences.
В России появится виртуальный помощник по здоровому образу жизни
Координационный центр по донорству крови при Общественной палате РФ и Национальный фонд развития здравоохранения намерены в этом году запустить чат-бот по донорству крови и ее компонентов и здоровому образу жизни, сообщает пресс-служба ОП РФ в среду.
Быстрое употребление больших доз алкоголя нарушает развитие мозга
Как показывает новая работа испанских ученых, употребление большого количества алкоголя за короткий срок может вмешаться в правильное развитие центральной нервной системы и привести к нарушениям в познавательных способностях молодых людей.
В ЮАР девятилетняя девочка без лекарств поборола ВИЧ-инфекцию
В Южно-Африканской Республике девятилетняя девочка излечилась от синдрома иммунодефицита, не принимая никаких лекарств, пишет CNN. Это первый в Африке и третий во всём мире случай, когда в организме человека без лечения снизился уровень вирусных клеток.
Тетрис помогает забыть о плохом
Ученые из Великобритании, Швеции и Германии обнаружили, что «Тетрис» помогает избавиться от травматических воспоминаний, если успеть поиграть в него в первые часы после травмирующего события.

 

 

Мнения

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.