В комплекте с коэновским фильмом «True Grit» предлагается незамысловатая на первый взгляд британская кинокартина «Fish Tank», которую неумные прокатчики поименовали «Аквариум». Бонус этот — от 2009 года, автор сценария и режиссёр — Андреа Арнольд.
Вот мне интересно, что думают зрители, не опознающие смыслообразующих архетипов, в те секунды, когда героя Майкла Дугласа из фильма «С меня хватит!» прицельно и в упор расстреливают из трёх, кажется, автоматов и герой остаётся при этом невредимым?!
Остаётся, пока окружающие его простые граждане штабелями валятся на асфальт.
Уже потом, как мне рассказали, такие зрители пишут в комментариях к моему разбору указанной картины нечто вроде: «Зачем усложнять?» и «Нельзя ли просто смотреть?!».
Ситуация анекдотическая. Родные мои, я как раз и призываю вас хотя бы просто смотреть. Ну, на большее-то в этой стране и с такими самоуверенными гражданами рассчитывать, кажется, не приходится. Однако вы же именно смотреть-то и отказываетесь, не умеете.
У здешнего человека всё определяется категорией «случайность». И 17-й год у него «трагическая случайность», и в Дугласа не попали подобным же случайным образом.
Я и говорю, это самая распространённая тутошняя душевная болезнь: не видеть закономерностей, не уметь вычленить структуру, всё списать на «стечение обстоятельств».
Анекдотический тип мышления.
Намеревался разобрать «Железную хватку» братьев Коэн подробно, но потом подумал, что умным и внимательным будет достаточно двух-трёх базовых указаний, а самоуверенных отечественного разлива не спасёт уже никто и ничто.
Напишу-ка поэтому бессистемную колоночку в своё удовольствие!
В комплекте с коэновским фильмом «True Grit» вам предлагается незамысловатая на первый взгляд британская кинокартина «Fish Tank», которую отечественные неумные прокатчики поименовали «Аквариум». Бонус этот — от 2009 года, автор сценария и режиссёр Андреа Арнольд, скорее всего, женского полу.
Русские названия обеих картин до безобразия неадекватны, наши прокатчики совершенно распоясались. Уж конечно не «Аквариум»! Речь же там не о «красивой рыбке напоказ», но о «тупой рыбе на убой»; есть даже соответствующий эпизод. С фильмом Коэнов всё ещё хуже, но не станем углубляться, поговорим только лишь о главном.
Кстати, английские названия даже складываются в стихотвореньице:
True Grit,
Fish Tank.
Fish Tank,
True Grit.
Картины абсолютно случайным образом попали в программу наших тульских киночетвергов: сначала Коэны, ну а на следующей неделе — купленная за 20 рублей на распродаже лента Андреа Арнольд. Купленная мной только из-за того, что «производство BBC», а это со времён ранних телевизионных опусов Майка Ли знак качества.
Выяснилось, что базовая тема в обеих картинах одна и та же. Синхронизм невероятный.
Вдобавок выяснилось, что британская картина была в основном конкурсе недавнего Каннского фестиваля и получила там вполне серьёзную награду. Мы на нашем обсуждении, ещё не зная этого факта, попросту визжали от восторга. Вывод: западные фестивали не лажают.
Кстати, сегодня открылся фестиваль в Венеции. Долгожданная новая картина любимца всей нашей киночетверговой тульской тусовки Дэвида Кроненберга, оказывается, посвящена непростым взаимоотношениям между Фрейдом и Юнгом, полный восторг!
Кроненбергу — памятник.
Однако к нашим баранам, то бишь картинам-близнецам.
Итак, и Коэны, и Арнольд делают фильм про инициацию девочки. У Коэнов ей 14, у Арнольд — 15. Девочка, как говорится, созрела и закономерно оказалась между отцом и женихом. Так вот, картина Коэнов рассказывает про то, как она не вышла замуж, а картина Арнольд про то, как вышла.
Всё.
Больше в обеих этих картинах фактически ничего нет. В британской, может, кое-что кроме этого есть, но у Коэнов — ничего иного.
У Коэнов — история девушки, которая любила, да не вышла замуж, так.
Вспоминаем выученные, надеюсь, уроки «Falling down» и «Урока литературы». У Коэнов 2 (два) отца и 2 (два) жениха. Светлая проекция отца, тёмная проекция отца. Светлая проекция жениха, тёмная проекция жениха. Девушка одна.
Ещё у Коэнов 3 (три) кода восприятия: психоанализ, волшебная сказка, вестерн.
Кстати, именно в этом месте уместен вопрос к тем, кто силится «просто смотреть» и кого стррашно, хе-хе, взбесит то, что будет написано мною ниже: что вы, друзья, наверняка посмотрев эту картину в числе первых, из соображений престижа и наваривая символического капиталу, из неё вынесли?!
Наверное, нечто вроде того, что размещено нашими издателями на коробочке с диском: «Сюжет рассказывает историю 14-летней девочки, стареющего судебного пристава Рустера Когберна и ещё одного законника. Вместе они идут по следам убийцы отца девочки, которые ведут во враждебную индейскую территорию».
Такой представляется картина Коэнов носителю анекдотического типа сознания. А теперь про то, что происходит в «True Grit» на самом деле.
В картине нет линейного времени, но есть архетипическая статика: рассказана история души, раскрыта тайна души.
Снова припомню старинную реплику Лидии Гинзбург: «Воспроизведение трёхмерного мира, кажется, исчерпало себя в великих литературных системах XIX века». В этой картине нет «трёхмерного мира»! Даже жанр вестерна работает скорее на трансляцию некоей архетипической первозданности, а реальная география здесь вообще ни при чём.
Итак, отец героини взял себе в услужение работника по имени Том Чейни (тёмная проекция Жениха, беспримесный инстинкт). Этот грубоватый молодой человек заинтриговал 14-летнюю героиню настолько, что она внутренне на него переориентировалась, следствием чего стала символическая смерть Отца.
Именно и только это скрывается за пресловутым «убийством отца Томом Чейни»; убийством, с которого всё и начинается.
Очень важное обстоятельство: светлая проекция Отца в картине не появляется. «Светлая проекция Отца» с самого начала картины — труп. Зато актёр Джефф Бриджес убедительно предъявляет «тёмную сторону Отца», Отца, который настолько любит и ревнует свою девочку, что не собирается отдавать её никакому такому Жениху.
В результате Отец окажется сильнее и поломает дочкину жизнь через колено.
Дочка, которая ведёт рассказ о своей юности, будучи теперь одинокой однорукой старухой и культивируя на пороге смерти достоинство, признавать жизненный крах не желает.
Однако, проговариваясь по мелочам, она проявляет и своё теперешнее отчаяние, и своё бессознательное отношение к папаше: в её рассказе мы видим его только лишь как одноглазую грубо-злобную Тень.
Напротив, жених предъявляется в её рассказе и в образе тёмного Тома Чейни, и в образе светлого щеголеватого благородного техасского рейнджера Лабифа: в её реакциях на Лабифа то и дело слышатся нотки не утихшей с годами нежности.
Короче, как и всегда в случае с хорошими западными картинами, обращаем первоочередное внимание на то, «кто говорит», и делаем из этого обстоятельства выводы о достоверности тех или иных высказываний, чувств и даже событий.
Итак, психоаналитическая поэтика предъявлена уже на первой секунде. Поэтика волшебной сказки будет заявлена немного погодя, когда девочка отправится знакомиться с «самым злобным из федеральных маршалов, Рустером Когберном», а тот в грубой форме откажется с ней встречаться, матерясь на неё из деревянного сортира. Сортир, конечно же, отсылает, условно говоря, к «избушке Бабы-яги», маркируя Когберна в качестве представителя телесно-материального низа.
Когберн сидит на толчке часами, вдобавок у него отсутствует один глаз, что выдаёт в нём представителя хтонического мира. Необходимо отметить: уже пройдя инициацию, героиня оказывается без одной руки, что подвёрстывает её к Отцу, от влияния которого она не сумеет освободиться никогда.
Уже на пороге смерти героиня замечает: «Если техасский рейнджер Лабиф жив, мне было бы приятно получить от него весточку».
Поздно, деточка, поздно.
Кстати, соревнуясь с Отцом в меткости на глазах Невесты, Жених Лабиф обронил фразу: «Я даже без руки буду стрелять лучше тебя!» — нечто подобное.
Конечно, в картине такого уровня любые фразы неслучайны: потеря героиней именно руки как раз и указывает на глубокую фантомную боль, на тяжёлую тоску по любимому, которую она пронесла через всю жизнь и в которой не решается признаться себе даже на пороге смерти.
Я сейчас заплачу от восхищения и трепета! Настолько нравится мне демократически сориентированная западная, и в особенности американская, кинокультура последних двух десятилетий, культура, рассказывающая о самом главном подробно, внятно, в ритуально-торжественном ключе, но в то же время с полутонами и с деликатной сдержанностью.
Здесь хотя бы кто-нибудь, кроме нас с Касаткиным, всё ещё старается быть внимательным, опознавая, допустим, в сортире хтонического происхождения избушку на курьих ножках?!
Уже даже не с кем об этом поговорить. Сейчас, в момент, когда я пишу текст, обезумевший россиянский телевизор устами каких-то оголтелых тёток-дикторш визжит о «грандиозной победе Каниськиной и Кирдяпкиной на чемпионате мира по лёгкой атлетике».
Это что-то феерическое, Хармс отдыхает! Ходьба вот-вот будет объявлена любимой забавой россиянцев. Каниськину и Кирдяпкину — в депутаты.
И всё-таки «True Grit». Сразу после «смерти Отца», обозначающей на деле влюблённость дочери в Жениха, следует исключительно важный короткий кадр, который необходимо заметить и запомнить, ибо он доиграется минут за пять до конца картины: Том Чейни скачет вдаль в тревожной ночи.
Видимо, эта тёмная ипостась Жениха, этот Инстинкт во плоти, не желал ничего, кроме телесной близости, и, получив отпор, потерял к девочке интерес?!
Нам как-то приходится интерпретировать, приходится включать психологические механизмы, хотя в мифопоэтическом пространстве это совершенно не обязательно: здесь рассказывается универсальная история, заключающая в себе сразу все версии, все варианты развития событий.
Какая разница, что происходило между героями «в пространстве анекдота»?!
За пять минут до конца картины ровно в той же самой мифопоэтической ночи героиня, отчаявшись догнать Жениха, ибо лошадь намеренно загнана, а потом и застрелена Отцом, стонет: «Том Чейни уходит…»
Собственно, вся картина братьев Коэн — это путешествие героини, её Отца и её Жениха на территорию инициации, в просторечии «на индейские земли». Светлая ипостась Жениха в лице Лабифа и тёмная ипостась Отца в лице Рустера Когберна отправляются по ту сторону границы, по ту сторону реки вдвоём, но девочка хочет принимать непосредственное участие, ибо это её дело.
Обзаведясь волшебным помощником — Конём, персонифицирующим Желание, она стремительно переправляется на ту сторону, присоединяясь к изумлённым Отцу и Жениху.
Незадолго до этого, ещё в посёлке, Лабиф возникал поутру возле её постели, однако, в соответствии со статусом белого и пушистого Жениха, никаких насильственных действий не предпринимал, но лишь заявлял о имевшем место во время сна героини желании деликатно её поцеловать.
Ей подобная деликатность нравится больше, нежели звериная неуёмность Тома Чейни.
Не будем сильно детализировать. Читатель, доверившийся этой единственно верной стратегии считывания картины, может сам пройти от первого её кадра до последнего: его ожидают множество роскошных сюрпризов, десятки остроумных рифм.
Брошу ещё лишь две-три характерные детали. Отец не даёт Жениху выпороть девчонку, то есть подчинить её и приватизировать. Отец то и дело задирает Жениха, пытается его приопустить, а то и прогнать. Отец, обладающий абсолютной меткостью, явно не случайно ранит Жениха, невзначай затесавшегося среди бандитов.
Ближе к финалу Жених из той же самой позиции сверху благородно стреляет в угрожающего жизни Отца злодея. А ведь мог бы пристрелить папашу и таким образом получить его девочку без проблем!
Однако же, повторюсь, вся эта картина — рассказ влюблённой в Жениха героини. Лабиф в её рассказе иногда смешон, но по большому счёту всегда безупречен.
Глядите, спустя много-много лет однорукая старуха-героиня воспроизводит его реплику: «Я ведь техасский рейнджер, предан до конца!» Ей хочется верить, что он тоже вспоминает её.
Лабиф одет по моде южных штатов. «У нас в округе клоуны с родео не водятся!» — поначалу задирает его девочка. Однако в финале её Отец сам становится «клоуном с родео».
Ещё одна восхитительная проговорка героини: теперь, оставшись одинокой девственницей, она вынуждена наделять погубившего её жизнь папашу чертами оставшегося в далёком прошлом Жениха!
Когда в середине картины обиженный Лабиф покидает их «сплочённый коллектив», девочка говорит ему, да и нам, зрителям, со всей возможной откровенностью: «Я пойду с тобой! Я тебя недооценила, я выбрала не того. Мистер Лабиф, пожалуйста! »
Однако и мистер Лабиф — светлая проекция Жениха — её с собой не берёт. Есть, видимо, в душе героини изъян, который отвращает в результате и Тома Чейни, и Лабифа.
Но, скорее всего, тут психоаналитически обусловленная влюблённость в тёмную сторону Отца, в этого чудовищного убийцу всего живого, в маршала Рустера Когберна.
Героиня никак не может выбрать. Когда Лабиф уходит, она с тоской, но и с надеждой бросает Когберну: «Мы ведь без него обойдёмся, да, маршал?!»
Все посетители киночетверга, на котором демонстрировалась в «Тульском Некрополе» картина, и даже самые целомудренные, сошлись на том, что предфинальная скачка Отца и Дочери на Волшебном Коне сознательно стилизована под сцену любовного соития.
При этом героиня, как это становится ясно из её отчаянной фразы «Том Чейни уходит…», всё же гонится во время этой символически нагруженной скачки за Женихом. Но у Отца, оказывается, другая цель: загнать и пристрелить Волшебного Коня, то бишь растоптать и её Желание, и её Самостоятельность.
Он берёт её на руки, сразу понижая Невесту до статуса ребёнка, и несёт с территории волшебной сказки, с территории инициации в обычный мир, где она навсегда останется старой девой, не познавшей ни Мужчины, ни Любви.
Коэны — известные парадоксалисты. Базовый парадокс этой картины в том, что поначалу 14-летняя девочка предъявлена как очень взрослое, рассудительное и не по годам цепкое умом существо. Но эта её деловитость — взрослость не подлинная.
Подлинную взрослость должна была бы обеспечить удачная инициация «на индейской территории». Этого не случилось. При всех своих горделиво-деловитых замашках героиня так и осталась ребёнком, доставшимся не Жениху, как это положено по Закону, но Отцу.
Очень страшное кино. Сколько подобных девочек разного возраста разбросано и по земле, и по стране. Попробуйте убедить меня, что эта картина не о самом важном и что этот сюжет «тривиален».
Как здорово, как подробно и как изящно предъявлена здесь «диалектика её души». Без сомнений, современная американская культура находится в фазе наивысшего подъёма. Только откровенные дебилы могут говорить сегодня о тамошнем духовном кризисе. Только дебилы, которые в результате всё здесь у нас похерят-погубят.
Том Чейни и Лабиф, инстинкт и персона, ведут на территории её инициации постоянную борьбу друг с другом: то второй ударит первого камнем по голове, то первый второго.
Наконец она сама убивает Чейни, но в результате отдачи от ружейного выстрела её отбрасывает в противоположную сторону, в некую пещеру.
Интересно, как интерпретируют наши умники, которые привыкли «просто смотреть», эту донельзя условную сцену?!
Конечно, героиня оказывается после смерти Чейни в пещере бессознательного. Там лежит разложившийся труп, и, вне всякого сомнения, это труп только что убитого Чейни, из живота которого вскоре выползает змея, кусающая героиню в руку.
Всё это и важно, и красиво. Героиня превращается по факту ядовитого укуса в одинокое калеченое чудовище потому, что своими руками убила одну из проекций Жениха, отказавшись от следования инстинкту. Её всегдашние косички — это, не смейтесь, конечно, указание на то, что змея была в ней самой.
Героиня зовёт на помощь персону, то есть презентабельную, внешне симпатичную проекцию Жениха. Но, парадокс, несмотря на то что Лабиф находился рядом с пещерой, а Когберн очень далеко, на помощь приходит именно Когберн, теневой Отец: убив инстинкт, она сделала невозможным и союз с персоной.
Она сделала выбор сама.
В картине Андреа Арнольд «Fish Tank», которую необходимо отыскать и посмотреть обязательно, рассказана ровно та же самая история, но, повторюсь, с противоположным результатом: там инициация успешно осуществилась, девочка вырвалась из садка для разведения жирных, тупых, инфантильных животных вроде её мамаши и отправилась жить с молодым человеком, с Женихом.
Сцена соития с Отцом здесь дана, с одной стороны, буквально, но с другой — символически. Дело в том, что Отец этот — временный сожитель мамаши. Биологически он героине не Отец, поэтому сцена подцензурна и никого не оскорбляет.
Однако у этого сожителя есть в фешенебельном районе семья: жена и маленькая дочка. Узнающая об этом 15-летняя оскорблённая героиня мстительно похищает ребёнка, и в этот момент нам становится очевидно: обе девочки автором соотносятся, это обобщённый образ Дочери.
Вдобавок маленькая биологическая дочка одета в платье принцессы, а 15-летняя героиня-подросток почему-то всё время пытается то ли освободить, а то ли заполучить белого коня, принадлежащего её будущему Жениху. Не иначе Волшебный Конь Желаний.
«Идущая под венец принцесса на белом коне»: здесь переломный момент её жизни, момент инициации и перехода границы, обозначен самым недвусмысленным образом.
В фильме тоже есть сцена, где героиня предъявляет символическому Отцу своего Жениха. Потом она прыгает Жениху на спину, словно в седло коня, и тот уносит её на себе.
В фильме тоже есть сцена, где Отец ревниво выспрашивает Дочь о сексуальных достоинствах Жениха.
И так далее.
Пафос моей колонки в том, что есть вечные серьёзные сюжеты, например «девочка созрела и должна выйти замуж за принца», а есть несерьёзные, например «Каниськина и Кирдяпкина приумножили славу России».
Хочется вечного и серьёзного, не хочется трескотни.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Сердца четырех.
«Фауст» Александра Сокурова как завершение тетралогии, четырехчастного проекта о власти. - Трудные смыслы, невнятные люди.
Солженицын против Эйзенштейна. Эдипов комплекс Болотной. Храм КВН. Не про кино. - Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Эскиз публичного пространства. Звягинцев.
В приватном стиле: киноклуб в НИИ киноискусства как образ мира. - Дарья Екамасова: «Актёрская профессия — как в омут с головой…».
Исполнительница главной роли в фильме «Жила-была одна баба» — об опасностях съёмочной площадки, о мате в театре и новом видении «Гамлета». - Не блядь, а крановщица.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор третий: «Магнитные бури». - Живые мертвецы.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор второй: «Миннесота». - Берсерки и проститутки.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. "В субботу".
