История, рассказанная в «Географ глобус пропил», — история о том, как человек 1980-х, человек свободы, перестроечных иллюзий, оказывается не нужен, не востребован в 1990-е годы и выброшен из реальности.
Российская академия театрального искусства (ГИТИС) регулярно поставляет театральные события. Мимолётные дипломные спектакли становятся частью полноценной московской театральной афиши. «История мамонта» на курсе Олега Кудряшова — один из таких образов театра и тот случай, когда студенты с учебной сцены говорят о том, на что редко решается профессиональный театр.
Спектакль педагога Екатерины Гранитовой историчен, и в этом его главное достоинство. Современному театру редко удаётся осмыслить сущность духовных перемен, случившихся с российским обществом за несколько последних десятилетий.
На эпическую картину русского постимперского мира не хватает сил и разбега, смелости и таланта. На территорию историософских размышлений буржуазный театр, сегодня захватывающий всё большие пространства в России, вступить не решается.
Студенты играют роман Алексея Иванова «Географ глобус пропил», и сквозь набор точных бытовых узнаваемых сценок проступает история страны, история культуры, история общества.
На сцене обретают плоть люди 1980-х, 1990-х и, быть может, 2000-х годов. От смерти Брежнева к смерти, оледенению общества — такой путь проходят студенты Олега Кудряшова, вспоминая свою биографию и пытаясь проникнуть в шкуру человека постарше.
Перед нами жизнь аутсайдера в провинциальной Перми. Школьник Витя Служкин, когда-то подменивший на траурной церемонии кассету реквиема на кассету с удалой «Феличитой», возвращается в родную школу учителем географии.
По сути, этому алкоголику и поэту, неудачнику и аутисту — персонажу, в котором узнаётся и Веничка, и Гуревич того же Ерофеева, и ещё бесчисленный сонм героев эпохи безвременья, эпохи полётов во сне и наяву, — работать всё равно где.
Балагур и нециничный шутник, муж несчастной, униженной бытом жены, всеобщий друг и страдающий неизвестной болезнью духа отщепенец, изгой.
Он чувствует стихию школы как свою, он вернулся в свою естественную среду, оставшись в плену детских представлений и мечтаний, детского хулиганского куража и детской безбоязненности.
Географ сливается со школьным двором, становится его частью, превращаясь одновременно и в любимца класса, и в объект насмешек.
Любимый учитель — не тот, кто учит предмету, а тот, кто учит правильно жить и воспринимать жизнь. Это история взрослого человека, задержавшегося в своём детстве и в своём времени, не переступающего грань взросления.
Всё, что окружает героя, — реальность страшных безвременных 1990-х: бандитско-милицейская среда, накопление капитала, разбитые судьбы, призраки смерти.
Здесь, в 1990-х, жизни нет. В одной из своих каскадных шуточек Витя Служкин пошутит максимально страшно: «Хоть бы ядерная война началась: бах — и всё».
История, написанная Алексеем Ивановым, — это история о том, как человек 1980-х, человек свободы, перестроечных иллюзий, оказывается не нужен, не востребован в 1990-е годы, выброшен из реальности, оказывается бесприютным скитальцем.
Но не это одно создаёт волнительную интонацию утекающего, рассасывающегося времени.
В довольно частых интермедиях актёры шустро формируют несложный оркестрик (музыкальность вообще часть педагогического таланта Олега Кудряшова, неслучайно из его мастерской вышел автор инновационной «саундрамы» Владимир Панков), и артист Андрей Сиротин (исполнитель главной роли) выскакивает на сцену, чтобы спеть или даже разыграть очередную ариетку.
И вот в этом сочном симбиозе сугубой реальности и острого, проперчённого поэтического кабаре выразился уникальный дух этого спектакля.
Андрей Сиротин пропевает многие хиты Петра Мамонова, рок-музыку конца 1980-х, обретающую сегодня совершенно иное звучание и иную ценность. От, наверное, лучшей мамоновской песни «Ремонт» до «Стану хорошим», от «Туриста» до «Бумажных цветов».
Артист не поёт только одну, самую известную песню Мамонова — «Серый голубь», иначе бы замысел спектакля был бы слишком очевиден, слишком прямолинеен.
И эта фигура умолчания, этот минус-приём существенен: «Я грязен, я болен, / Моя шея тонка, / Свернуть эту шею не дрогнет рука / У тебя. / Я самый плохой, / Я хуже тебя, / Я самый ненужный, / Я гадость, я дрянь, / Зато я умею летать!»
Российское общество слишком настойчиво, настырно шло к сегодняшнему ощущению триумфа капитализма и доминированию факторов престижа и бесконечного карьерного роста, слишком стремительно двигалось к мнимому освобождению человека в обществе потребления, к победе буржуазных ценностей, чтобы к концу 2000-х осознать, как много аутсайдеров осталось за пределами этой гонки за престижем. Аутсайдеров по своей воле — тех, кому не нужно «их» свободы.
Ей-богу же, стоило поставить спектакль о судьбе этих беженцев из жизни, о судьбе новейших поколений лишних людей.
«Это мы — опилки» — предваряет спектакль цитата из Станислава Лема на программке.
Сегодня в обществе, где царствует престиж и благонамеренность, погоня за удачей и благополучием, роскошью и комфортабельностью, говорить о добровольных дезертирах из мира безбрежной радости и счастья — это смелость и роскошь.
Андрей Сиротин не поёт песни и даже не напевает, а говорит нараспев — так, как делают настоящие поэты, причём поэты экспериментального стиха.
В парадоксальной, алогичной манере «подавая своё тело» вместе со стихами, «вибрируя» на манер кабаретного артиста с ломаной, «трагической» пластикой.
Актёр, словно немного глуховатый человек, проговаривает слова, постоянно прислушиваясь к их резонированию в воздухе, умело славливая волну звука, переводя её в телесное выражение.
Сиротин, как поэт-мелодекламатор, извлекает поэтическое начало из самых простых слов, самых «простых вещей».
Из музыки «Звуков Му», полной и абсурда, и урбанистической неврастении, и социального нигилизма, Андрей Сиротин извлекает чистый кристалл лирики.
Он делает Мамонова менее музыкантом, но поэтом своего времени, поэтом предчувствий и трагических прозрений. И музыкальный ряд меняется: вместо холодных ритмов «Звуков Му» — русских Joy Division актёры играют лёгкую джазовую импровизацию, только обостряющую, оголяющую лирику Мамонова.
Вместо пациента клиники умалишённых (образ Мамонова из конца 1980-х) мы видим в Андрее Сиротине помесь Пьеро с Арлекином — интенсивная подача тонких лирических вибраций.
Этот алкоголик и тунеядец Витя Служкин в своих песнях моментально выстреливает из закабаляющего быта в ценностный мир.
Конечно, студенческий спектакль не идеален. Кудряшовцам и даже звезде спектакля Андрею Сиротину пока трудно даются тексты без физического действия — там, где опираться приходится только на текст, на рассказ, артисты пробуксовывают, становятся скучны сами себе.
Актёрский экстаз в песенных фрагментах и массовых сценах порой гаснет в неразработанных диалогах.
Но эти режиссёрские ямы — ничто перед той удивительной, редкостной интонацией хорошего, честного разговора о времени и о себе.
