Нонконформистов по осени считают: сезон оказался богат юбилейными выставками. Оскар Рабин, Вячеслав Калинин и единственный абстракционист из этой троицы Игорь Вулох. Экспозиции призваны прервать полосу незаслуженного игнорирования «второго авангарда».
Нонконформистов по осени считают: сезон оказался на редкость богат юбилейными выставками. Оскар Рабин, Вячеслав Калинин и единственный абстракционист из этой троицы Игорь Вулох. Экспозиции призваны прервать полосу незаслуженного игнорирования «второго авангарда». А заодно расставить все точки над «i», дабы решить, чем же все-таки традиционно сильны российские художники, не стесняющие себя идеологическими рамками (за что нонконформисты и получили свое гордое название).
Рабина выперли во Францию в 70-х, Калинин уехал сам в США в конце 80-х (теперь живет на два города — Лос-Анджелес и Москву). Вулох как проживал, так и проживает в российской столице.
Из троих Рабин наиболее «политический», он покушался на самое святое для советской идеологии — газетные заголовки. «Московские озорные гуляки» Калинина, конечно, являли собой асоциальное явление, но без направленного протеста. А живопись Вулоха вообще проходит по разряду «чистое искусство».
Тем не менее всех значительных русских творцов объединяет то, что в той или иной степени они метафизичны, как-никак географическое положение обязывает (мировая триада: Запад — тело, Россия — душа, Восток — дух).
Но каждый мастер по-своему постигает эту загадочную «метафизику души».
Предыстория
Звезды первого русского авангарда Малевич и Кандинский создавали целые космогонические системы, показывая, что творится в «мировой душе».
Поэтому-то они наиболее известны на планете: мегапроцессы касались всех. Революционный передел мира некоторые наши демиурги воспринимали как возможность построения утопии социалистического толка (Малевич, Родченко, Маяковский, Филонов).
Западные авангардисты таких задач не ставили, больше тяготея к антиутопиям (Пикассо, Дюшан). Это существенная разница между западным и русским авангардом. Разумеется, не без поправок: Пикассо уже в зрелом возрасте стал коммунистом, а Пит Мондриан был создателем идеальной геометрической абстракции.
Кандинский претендовал на отражение глобальных процессов исключительно в духовной сфере («О духовном в искусстве», 1910), поэтому уже к началу 20-х разошелся с Советами в целях и свалил.
Других авангардистов позднее советское государство само «кинуло», поскольку на себя взяло построение социального рая по сталинскому генеральному плану. Леваки туда не вписывались. Хотя кое-какие находки были у них взяты на вооружение теоретиками социалистического реализма для формирования «большого стиля».
«Большой стиль» к началу «оттепели» прилично утомил. Молодежи хотелось создавать что-то «поменьше», но свое. Социально переустраивать (уже переустроен!) мир уже никто не горел желанием: пора подумать о душе.
Причем, что характерно для российских живописцев, метафизика возникает у них из всякой ерунды. Например, полуслепой Владимир Яковлев стал рисовать цветочки. Что может быть банальнее этого сюжета?
Но ведь это не сам цветок — на бумаге получалось нечто вроде души цветка. (Возникает ощущение, что не только ты глядишь на растение, но и оно на тебя.)
Анатолий Зверев в том же духе изображал дам. Западные экспрессионисты, с которыми сравнивали Зверева, в основном экспериментировали с формой, но русские предпочитали зреть глубже.
Шестидесятники не имели общей глобальной идеи, поэтому у каждого из выдающихся мастеров того периода возник свой личный метафизический космос. Рабин, Калинин, Вейсберг, Краснопевцев, Свешников, Плавинский, Инфанте, Булатов, Васильев, Целков, Штейнберг, Яковлев и Зверев — все очень разные, но объединяет их стремление создать на полотне космоцентричный мир со своими невидимыми орбитами.
В центре этого мира может находиться цветок или геометрическая фигура, лозунг или газета, кувшин с ракушками или оплывшие монстры, кубики или бутылка водки, любимая женщина или просто минерал, как у Вулоха.
Концептуалисты Пивоваров, Кабаков тоже создавали свой космос, но не из собственной души, а из обломков «большого стиля», который они и распиливали (аналитически, от ума) на кусочки.
Будучи отменными карикатуристами и иллюстраторами (как и Дюшан, кстати, в начале карьеры), они мстили за свое «счастливое детство», в том смысле, что детство в империях действительно счастливое, но вырастать не рекомендуется.
Инфантилизм стал массовым заболеванием в позднесоветский период, потому как за тебя все старались решать как за маленького. С реализацией было туго. Что доверяли делать профессиональным скульпторам Дмитрию Пригову и Борису Орлову? Крокодилов и слоников для детских площадок.
Эти площадки и стали стартовыми для запуска «концептуальных монстров». Но история о том, как пивоваровский Мурзилка вырос в Кинг-Конга, — в другой раз.
Вернемся к юбиляру.
Кристаллическая абстракция
Ранние работы Вулоха — это зверевские женские портреты: большеглазо прозрачно-туманные. Далее он увлекся пейзажем. По мрачным цветовым сочетаниям они напоминали рабиновские, но без деталей.
Вулох пытается растворить «предмет», поэтому городская панорама, поле или тайга словно размыты. Это не удаление от предмета (что, собственно, означает латинское слово abstractio), а приближение к нему вплотную. Зона интереса Вулоха — поверхности и границы реальностей.
На него оказали влияние как китайская и японская живопись, которую он изучал еще в училище, так и абстрактный экспрессионизм. Ведь подобное желание «слиться с поверхностью» было у американского абстрактного экспрессиониста русского происхождения Марка Ротко (1903—1970), создателя так называемых цветовых полей-мембран — нечто вроде окон, ведущих в духовное измерение. Ротко сравнивал их с иконами и советовал смотреть на них с расстояния 45 сантиметров.
Но Вулох предпочитает эксперименты на самой границе реальностей. Его полуабстрактные, полуфигуративные «пейзажи» и «натюрморты» — словно объекты для медитации.
Зритель не столько проникает внутрь предметов, сколько их созерцание позволяет ему проникнуть внутрь себя, привести душу в состояние покоя. Это близко принципам японского сада камней (впервые такой сад был создан мастером дзен-буддизма Соами в XVI веке как часть храма в Киото).
Но Вулох любопытен, его интересует и структура предмета — тех же кристаллов и минералов, зачастую служащих для него моделями. Пройдя увлечения «лучизмом» Ларионова и «мультиформами» и «полями» Ротко, Вулох нашел свой стиль, который я бы назвал «кристаллической (минеральной) абстракцией».
Огромное количество вулохских картин напоминают полированную поверхность самоцветов. Или художник изображает минерал на некотором расстоянии.
Ротко — воздушно-эфирен, Мондриан — схематичен. Вулох делает что-то посредине: структура минералов (которые на его холстах до конца не утратили вес) призвана приводить зрителя в умиротворенное состояние.
В 2006 году Вулох создает серию «Ускользающие предметы». Это точная формулировка: в медитативном состоянии, когда время останавливается, предметы «исчезают».
Чем для Вейсберга были гипсовые кубы и шары, тем для Вулоха стали минералы. Как метафизик он борется со временем. В союзники художник выбрал минерал не только как предмет, наименее подверженный временному фактору, но и имеющий природно-гармоничную, почти художественную структуру. В узорах самоцветов можно увидеть и натюрморт, и пейзаж.
Метафизика природы — стержневая тема авангардного русско-чувашского поэта Геннадия Айги (переведен на 40 языков, лауреат премии Андрея Белого, называл себя «малевичианом»), стихи которого неоднократно иллюстрировал Вулох.
И в этих графических работах (тоже представленных в музее ART4) много кристаллических структур. Вулох через их идеальное строение стремится к чистоте и гармонии.
Он так определил свою задачу: «Прикоснуться к той гармонии, которая воочию существует в мире, — это и есть близкое соприкосновение с драгоценным зрительным опытом, это и есть то, что дает человеку жизнь». Но сам человек и его сознание не статичны, поэтому мастер добавляет: «Определенность — это только то, что ощущается в данное время. Мгновение сменяется мгновением... С каждым последующим мгновением акценты смещаются. Никакой определенности тут нет — она вибрирует в самом течении жизни».
Вот примерно как в стихах Айги:
«и разгадка бессмертия
не выше разгадки
куста освещенного зимнею ночью
белых веток над снегом
черных теней на снегу
здесь все отвечает друг другу
языком первозданно-высоким»
Оскар Рабин открывает выставку в Москве
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
