Как сказал поэт, свобода приходит нагая. Именно так: оковы — прочь, запреты — к чёрту. Оголять сокровенные инстинкты стало нормально. Хищные повадки вошли в моду, тут же создали свою эстетику. Этот карнавал длится и поныне. И не думает кончаться.
…А тут и случись дефолт. Даю координаты во времени — это было уже при интернете, но «Гугла» ещё не было.
Государство, да и «састные лица», тогда заигралось в свои пирамиды. И уже, не набрав разгона, тормози, автор. Что это такое и что за гэкао, эмэмэм — это уже и сейчас юношество не знает, и чёрт бы с ними, с пирамидами и дефолтом. Однако я чешу репу: мне-то как быть, если я вдруг вздумал зафиксировать момент? Так сказать, привязать к тотему эпохи?
И я подумал: человек. Привет Диогену. Не «внутренний мир» — уж там-то и прежде всё было зыбко-текуче, а сейчас и подавно разгром и буря. Какие уж там «нравственные ориентиры», когда затрудняешься с ориентирами во времени и пространстве, в неизбежном невозможном, в странах и народах.
Итак: человек. Этот органический субъект, он же объект, пока не намерен изменяться слишком сильно. Вот и возьмём его как метафору — такую, которая поможет разрешить задачу — или, верней будет сказать, незадачу.
Автор оптимист — и надеюсь, что мы всё ещё гомо сапиенсы в нормальном телесном, бренном оформлении и в предстоящем будущем времени. И поэтому будет понятно вот что. Тело государства, такое могучее, увешанное державными мускулами, вдруг исчезло, как и не было. Такие разрывы обычно заполняет магма гражданской войны — но большой свары не случилось.
Вся страсть ушла вовнутрь обыденного, и протуберанцы народостроительства не успокоились и поднесь и ещё продлятся. А народ, а народное тело стало как бы проницаемым, и не требовался особенный глаз, чтобы видеть пульсацию инстинктов, порывов и побуждений.
Предыдущая жизнь, которой жаль, была размеренна, бедна красками и просто бедна. А человек хорош и тем тоже, что он — дитя и хочется ему шутих, утех, немножко лишнего, всякого блескучего вздора.
Барахолки начала годов девяностых. На них люди держали в руках остатки скудной советской роскоши, в том числе и награды. Многие хотели не продать, а обменять — на крупу, сахар, тушёнку.
И вдруг павлин свобод раскрыл все свои радужные перья! Возникли разом магазинчики, ларьки.
Словно спящие споры вольной товарной воли смиренно претерпевали советскую власть как природную аномалию, временную мерзлоту.
И вот стало всё позволено — и начался карнавал.
Деньги делали деньги, сами себя сжигали в пожаре инфляции и, как Феникс, возникали из ничего и тратились. Даже если кто плакал, то в слезах играло море пьяного карнавала освобождённых инстинктов.
Малое, пошлое и постыдное приобрело масштабы космические и перестало быть постыдным и пошлым.
Трагедия давала гастроль в цирке.
Мир дивился пробуждению русского медведя, который вылез из своей берлоги оголодавший и чудит.
Инстинкты, врождённые и обретаемые, роились, клубились, кусали себя за хвост и шли колесом. Народ негодовал, народ казал свои язвы, как на паперти, — и тратил последнее, повинуясь своим желаньям.
Человек словно бы остался без кожи — и сделалась видной пульсация жил и жилочек, биенье сердца, протекание по пищеводу в желудок всего, что было таким новым, таким пьянящим. Память, скажем, кстати, у человечества укорачивается. События величественные, ужасающие, долгожданные или внезапно огромные быстро уходят из новостей.
Что я так прикипел к мысли зафиксировать тот момент времени? Положим, в те годы многое и у тебя приключалось, и у многих соседей по муравейнику жизни — тоже. Но ведь прошло, миновалось, и дело бы с концом. Но там был разрыв провода времён, размыкание прошлого с последующим.
Народостроительство. Хоть имя дико… Однако ж совершается роковая работа — идёт пресотворение. И то, что мнилось изначальным и неотменимым, исчезает, почти переча.
Не так ли советская власть, столь тяжело вооружённая, проникшая во все поры и капилляры, вдруг, в миг единый исчезла почти без сопротивленья. Эта всем владевшая власть стремительно одряхлела — не глубинный ли инстинкт внушил, что надо выбирать властителей дряхлых, больных, — таких и ставили на главный пост, а потом уж недряхлого и лишь слегка больного генсека — который и подвёл стадо к выходу из загона. И разомкнул засов.
Нахальное, молодое пришло и всё переменило. Чаяли нового строя и уклада — и это пришло и стало. И это был новый народ, потомок прежнего. Скажете — а за кулисами была-таки закулиса, дёрганье за нужные ниточки. Так. Но никто и не то Некто бы ничего не смог, кабы сами мы не желали того по своим нажитым и врождённым инстинктам.
Россия расшиблась о новизну и тут же восстала Фениксом. Явились новые типы. Толстошеие ребята, этакие шкафчики, вылезали из машин, тоже появившихся как-то вдруг, во мгновенье ока. Одни делали дела сами по себе, другие нанимались в телохранители к тем, кто раньше других изловчился накосить зелени, срубить бабла.
В начале начал — сигареты, водка, сахар, дрожжи, вагонка. Сами собой возникали и шли палом сказания о завидных удачах. К примеру, вагон с сигаретами «Прима» из Молдавии, который докатился до сибирской лесной губернии и там превратился в немереные составы леса пилёного. Число вагонов с этим лесом росло, и фантастический состав уже тянулся вдоль всей страны.
Не из воображенья, а из памяти твоей выплывает давно исчезнувшая контора, которую молоденький её хозяин назвал в честь своей любимой собаки. Тебе тут назначено и потому выдали беджик и стоять разрешили — прямо на улице, где и была, по сути, эта самая «биржа». И вот подъезжает «Волга» с ташкентскими номерами, останавливается как раз возле тебя. Приезжан ждут и к ним подходят. Из «Волги» выпрыгивает сначала шофёр в тюбетейке и кожане, открывает заднюю дверь, и неспешно, сперва выставив ногу и дав подивиться крокодиловой туфле, выходит само достоинство и скромность в костюме партийного тёмно-синего бостона. Ничуть не таясь, открывается багажник, и можно видеть, коли смотришь, что он полон деньгами в пачках. Златозубая улыбка бостонового хакима, вопрос:
— Что на это можно купить?
— А что хотите? Лес? Он тоже. Да, в вагонах, здесь, в Москве. Пройдёмте наверх. Дадим бумаги. Только вот главного нашего подождём — с минуты на минуту. Сейчас подъедет.
— Ладно. Только и я сейчас с главным хакимом пообщаюсь. Время намаза.
— Дать вам телефон? У нас новейший.
В руках долговязого явилось чудо техники — радиотелефон. Трубка была как детский сапожок. Сотовых ещё не было тогда.
— Я Аллаху молиться буду. Он и без вашей трубки меня услышит. И вас он тоже слышит. Грех вам, если обманывать меня станете.
Богобоязненный узбек с депутатским значком на лацкане раскрыл ладони к облачному московскому небу — и выглянуло солнце. Беседа депутата с Всевышним была краткой — похоже, истинно деловой.
Тут и возник, как шестикрылый серафим, шестидверный белый лимузин, и это вызвало шевеленье, словно подъехала свадьба. Лимузин как раз и ждали — и телевизионщики в своих «жигулях» с эмблемой канала тоже. Прибытие диковинной машины и было событием. Из неё вышел субтильный очкарик, которому по виду не дашь и тридцати, скромно улыбнулся, но к нему подбежала телевизионная девушка, и очкарик стал приделывать к лицу улыбку пошире. Тут к нему подвели денежного узбека, и все скрылись за дверьми биржи.
Машину, заполненную деньгами, остался сторожить один шофёр в тюбетейке. Времена были ещё наивные.
Американец же, мистер Крайслер, скалил хромированную пасть и был явно доволен вниманием к себе.
Так настала новь, образовалось огромное гуляйполе.
Как сказал поэт, свобода приходит нагая. Именно так: оковы — прочь, запреты — к чёрту. Границы (эти одежды государства с военной портупеей) вдруг исчезли, парад суверенитетов продефилировал на виду у изумлённого мира.
Оголять сокровенные инстинкты стало нормально. Хищные повадки вошли в моду, тут же создали свою эстетику. Кич сделался притягательным до восторга, и его бросилась обслуживать мировая индустрия. Понеслись крокодилоподобные авто, в них сидели увешанные золотыми цацками «пацаны».
Лихорадочно оживилась нью-йоркская Сорок шестая, бросилась лить чудовищных размеров перстни, цепи, кресты. То, что у них раньше покупали только негры, разбогатевшие на наркоте, русскому бандиту стало в масть и по душе.
Шоу-бизнес завертел задницами, бросился потрясать сиськами. Русь стала всплёскивать на всё это руками. Корила, стыдила это бесстыдство — и полюбила за удалую наглость. Олигархи и стервы встали в центр людского воображения. Народ всем исполинским стадионом болел за них, продвигал на первые места своих проклинаемых кумиров, быстро свергал и забывал ради новых, ещё более отвязных.
Этот карнавал длится и поныне. И не думает кончаться.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Первый день свободы.
В августе девяносто первого. Часть IV. - Синдром «прекрасной толпы».
В августе девяносто первого. Часть II. - В августе девяносто первого .
Из записок офисного партизана. - Роковая ошибка Гитлера.
Битва за Англию как начало конца рейха. - Противостоять фальсификации.
С чего надо начать противостояние фальсификации истории войны? - Чернобыльские отчуждённые земли.
Территория под Припятью и Чернобылем имеют туристический успех и изобилуют дичью. - Нулевой градус чувств.
Своей бесстрастностью и абсолютным отсутствием рефлексии воспоминания телохранителя и курьера Рохуса Миша напоминают кинохронику. Именно этим они более всего страшны и интересны . - Душегубство и тьма.
Вышла первая в постсоветское время популярная энциклопедия Гражданской войны.
