На следующий день, наскоро поев грибного супу, мы отправляемся в путь: туда, к Джуге, у подножия которой, подле Чёрного озера, собираемся провести ночь. Муж, нагруженный, как строитель египетской пирамиды, ушёл далеко вперёд, мы с девчонками тянемся позади, стараясь не отставать хотя бы от Лёни.
Арбузов остался дома — выходить на связь нужно три раза в день, да ещё снимать показания приборов. Припекает совсем как на побережье. В стороне — Княжеская поляна, до революции здесь охотились приближённые царя (интересно, как они сюда добирались — на аэропланах?); а мы нескончаемым жарким лугом, над которым вьются блестящие сине-бирюзовые пчёлки и крошки шмели, уходим вдаль.
Луг, только что окрашенный во все оттенки красного — от удивительного цвета травы, его покрывающей, меняется: накатывают волны слегка тронутой увяданием зелени, горклой желтизны. Среди однообразной тусклой травы, среди спелых метёлок злаков мелькают драгоценные камешки цветов: крупные синие горечавки, сиреневато-розовые, геометрически изящные, похожие на снежинки офрисы, унизанные рядами лиловых повисших собачьих ушек акониты. Девчонки при виде очередного чудесного цветка ойкают и начинают пылко мечтать о гербарии. Прямо посреди тропы выбиваются навстречу солнышку нежнейшие прозрачно-шёлковые рюмочки шафрана, окрашенные в ясный солнечный свет. Осторожно переступаем через доверчивый шафран.
А луг, только что покрывавший равнину, по которому так легко шагалось, вдруг предательски меняется: земля вздыбилась, и вот уже мы лезем в гору. У подножия камней, окаймляющих тропу, попадаются низенькие кустики брусники — и мы, преклонив колени, рвём неспелые ещё, белые с одного бока и красненькие с другого, прохладные ягодки. Теперь приходится то и дело отдыхать — и мы по глотку пьём ключевую воду, налитую в бутылку из-под кока-колы.
Могучая гора кажет нам широкую сутулую спину, округло вырастая до середины неба, спина покрыта салатными какими-то травами, стёжка едва заметна, идти надо траверсом. Муж издали кажется тёмным крохотным мирмидонянином, солдатом армии Ахилла, мелькнул на лопатке горы, где-то у самого неба — и нет его.
С завистью замечаем, что далеко слева горная впадина оказалась в тени широкого облака. Девчонки, размахивая руками, подзывают облако: мол, сюда, к нам, — но оно медлит.
Трава достаёт до бёдер, дотягивается до пояса, на иных листьях какие-то острые зазубрины, на иных — шипы, на некоторых — колючки. Мы карабкаемся вверх, цепляясь за что ни попадя.
Вдруг тропа проявляется чётче, она уводит с довольно крутого подъёма в сторону — к ручью в ложбине, резко, точно блестящим ножом, разъявшему тело горы сверху донизу. Я, как самая медлительная, иду впереди, и тропка тащит, уводит меня — к ручью. Мы по-собачьи напились сладкой родниковой воды; но, поскольку мы изменили траверсу, теперь нам приходится подниматься чуть не по вертикали, перепрыгивая с камня на камень, с одной стороны ручья на другую, на первый взгляд более диагональную.
И вдруг давешнее облако скользнуло к нам — или мы проникли под его оградительную длань, — но некоторое время мы идём в благодатной тени. Но, увы, это длится недолго — облако, влекомое воздушным потоком, куда-то уплыло, и вот мы вновь открыты палящему солнцу.
Уходим от ручья вправо, а из-за одной сутулой спины показывается другая — тело горы, точно тело первозданного великана Пуруши, состоит из множества туловищ. Мы больше не можем двигаться — кратковременный отдых не насыщает. Где же озеро? Где муж? Зачем он нас оставил?
Перевалив за очередной бугор, покрытый какими-то сухими травами, я вдруг вижу: две палатки, побольше и поменьше, и рядом — Он, который вбивает последний колышек.
— Где озеро?! — задыхаясь, кричу я.
— Высохло, — разводит руками муж.
— Я тебя убью! — ору я, но уже вижу, что выше — очередной сутулый старушечий загривок в редкой жёлто-зелёной поросли. Швырнув рюкзак, я взбегаю по загривку — и вот оно, Джугское озеро: овальное, иссиня-чёрное, прильнувшее к подножию отвесной ребристой скалы, с ребристой же сероватой заплатой снежника в левом нижнем углу.
Девчонки уже стоят рядом, и мы начинаем неистово орать:
— Ур-р-ра!
— Мы здесь!
— Мы пришли!
И вдруг нам отвечают. Множество девичьих голосов. Ну да, это эхо! Но какое странное — многоголосое, целый хор нежнейших голосков; эхо дробится, отражаясь от скалы?
— Здравствуй! Это мы! — кричат девчонки.
Голоса радостно гомонят:
— Это мы! Это мы! Это мы!
— Мы тебя люби-и-им! — кричу я.
— Любим, любим, любим, — отвечает нам взаимностью Чёрное озеро.
А высоко, на гребне уходящей в перспективу горы, которая под углом соединяется с озёрной скалой, стоит тур-наблюдатель, недоуменно вслушиваясь в голоса внизу.
Когда мы возвращаемся к палаткам, муж говорит, что впервые слышит джугское эхо: они с Арбузовым ходят сюда снимать зверей и, естественно, стараются не шуметь. Каким-то невероятным образом укоризна в его словах смешивается с похвалой.
Джугское озеро расположено в лепной чаше с разноуровневыми краями, мы подобрались к зеркалу воды с узкого оттопыренного конца, теперь по правому вытянутому окоёму муж траверсом ведёт нас на гребень. Тропка, вначале достаточно пологая, заводит вдруг на такую крутизну, что просто дух захватывает; а от озёрной скалы, из пещерной черноты под ней кто-то дышит вслед нам туманом.
Наконец переваливаем за гребень и садимся на склоне пропасти: мы в окружении далёких вершин, внизу, в нескольких километрах под нами, лиственные леса. И вдруг сквозь болтовню девчонок я различаю странный рык...
— Тихо!
Все прислушиваются. Вот опять! И ещё! Муж объясняет:
— Это ревут олени. Что-то очень рано в этом году. Обычно рёв оленей слышен в сентябре. Скоро начнутся сражения из-за ланок: немало рогов тогда обломается.
А туман по нашим следам поднялся уже до гребня, но, проигнорировав людишек, проплыл мимо, едва мазнув по вспыхнувшим лицам краем газового шарфа.
Мы спускаемся к палаткам, я совершенно выдохлась, натерпелась страху на спуске и подле палаток сообщаю всем, что второй раз уже не смогу здесь подняться... а уж тем более спуститься... одним словом, я не пойду завтра к Джуге... Муж молчит.
Спать ложимся в девять часов, кое-как разместившись в двухместной палатке: мы с мужем по краям, девчонки между нами, все в тёплых спальных мешках. Лёня в крохотной — с легкомысленными подсолнухами — одноместной палатке.
Среди ночи я просыпаюсь от шороха: ткань возле моей головы кто-то осторожно трогает с той стороны. Я шепчу мужу, что кто-то скребётся. Он отвечает:
— Спи. Это ветер.
Я пытаюсь уснуть, и «оно» затихло. Но вдруг кто-то опять нежным коготком пробует палатку на прочность, я со своей стороны хлопаю в стенку рукой — «оно» замолкает, я успокаиваюсь, но вот «оно» уже наверху, на задёрнутом окошке, шебаршится там. Я наотмашь бью в проседающую стенку палатки. Замолкнув на миг, «оно» вновь трогает материю — против моего уха; надо бы раздёрнуть замок, чтобы убедиться, что это и впрямь всего только ветер, но у меня не хватает духу... Вчера, в домике, старожил метеостанции Юра Арбузов рассказал нам, что глубина Чёрного озера у самой скалы — 35 метров (глубина озера Кардывач — всего 17), что это мёртвый горный водоём, в нём никто-никто не живёт. Да-а, никто... Глухой полночью, вдали от цивилизации, в страшной тишине я вполне допускаю, что, открыв палатку, столкнусь лицом к лицу с чем-то таким... Да с чем угодно — начиная от куницы, подбирающейся к нашим припасам (они в рюкзаке, у полога, как раз с моей стороны), и заканчивая кем-то вроде Голлума, который облюбовал заповедное озеро и ночью, любопытствуя, выбрался на берег.
Утром, когда я вслед за мужем выползла наружу, оказалось, что земля заиндевела, что палатка покрылась изморозью, что вода, оставшаяся в котелке, заледенела до самого донышка. Лёня сказал, что ночью было минус семь. Неужели ночью вслепую я боролась с ангелом Морозом?!
Я вышла на взгорье: небо внизу, с той стороны, откуда мы пришли, окаймляет узкая лента рассвета. Розоперстая Эос, как говорили древние греки; заря заряница, красная девица — называли эту красоту наши предки.
Девчонки выбираются из палатки, натягивают пуховики — и всё равно мёрзнут. Спускаемся к воде, чтобы умыться: солнце на востоке уже показалось и вода в Джугском озере сейчас тёмно-золотая, с акварелью отражённой скалы.
Вскипятив на газовой горелке воду (дров в альпике днём с огнём не сыщешь) и заварив по пакетику лапши, мы отправляемся к Джуге (я поняла, что ни за что не останусь наедине с Чёрным озером).
Миновав вчерашний подъём, по гребню лосиного горба идём кверху, палатки — лимонная да зелёная — мелькают далеко внизу подле недреманного сине-чёрного ока. За плечами у нас тяжёлые рюкзаки — муж, учитывая капризный норов Джуги, настоял, чтобы мы взяли с собой тёплые вещи.
Но солнце вновь припекает по-летнему и идти всё тяжелей; муж на ходу рассказывает, что Джуга — это погасший тысячи лет назад вулкан, где имеется кимберлитовая трубка, и кто-то из его знакомых геологов отыскал там, куда мы направляемся, алмаз. Рассказ производит фурор — девчонки тут же утыкают носы в землю, которая усеяна самыми разнообразными кварцевыми камешками, каждый обломок кварца принимая за алмаз. Я тоже загораюсь: и впрямь камешки попадаются дивные. Лёня скептически хмыкает, но уточняет, что алмаз не алмаз, а горный хрусталь в этих местах вполне можно сыскать. Идти теперь гораздо веселее, хотя рюкзаки наши заметно потяжелели, да и карманы у кого вздуваются, у кого отвисают.
Но вот подъём заканчивается и перед нами открывается круговая панорама Большого Кавказа: муж указывает вперёд, на прямоугольный пролом в горной цепи, дескать, это Чёртовы Ворота. А во-о-он тот крохотный зубец — это Эльбрус.
Я счастлива. Мне здесь нравится. Можно возвращаться. Но муж вдруг кивает налево: там совершенно вертикальный серый сыпучий уступ — и говорит, что Джуга — она там, что мы ещё не поднялись к ней и что он ни за что не простит дочке, если она не пойдёт туда с ним... Я замечаю, что даже Лёня поглядывает на уступ с опаской, бормоча, что подняться-то — это полдела, а ведь придётся ещё спускаться... Вот именно! Я прошу хотя бы рюкзаки, которые могут утянуть нас вниз, в пропасть, оставить здесь, после заберём, но муж категорически против: мол, бывали случаи, когда внезапно опускался туман, резко холодало и начинался дождь со снегом.
Я молчу, сцепив зубы. Печёт так, будто мы внизу, в Сочи, на пляже. Я бы, конечно, осталась — но... куда девчонки, туда и я. Вздыхая, ползу кверху, стараясь не оглядываться назад и не смотреть по сторонам; в моей душе тлеет смутное сомнение: а что если я совсем не знаю человека, с которым прожила столько лет?.. Зачем он завёл нас сюда — так высоко?.. Не в сговоре ли он... с Горой?.. Чем выше, чем отвеснее склон, тем подозрения отчётливее. Правда, оказалось, что в неприступном профиле горы имеется что-то вроде ступенек и подняться всё-таки можно... А спуститься?.. Девчонки отважно лезут вперёд и вверх, муж замыкающим.
Наконец мы наверху — я первым делом замечаю груду громадных, покрытых с одной стороны мхом камней, от которых падает коротенькая тень, но мне хватит и обрывка тени. Привалившись к мшистой спине камня, я отдыхаю, а девчонки, как пара помешанных гномов, бродят по гигантскому плато, на котором некто растряс камни из порвавшегося мешка: ищут алмазы.
Джуга, бывший вулкан, поседевшая, давно уже не чёрная гора — вот она, передо мной, на дальнем конце жёлтой равнины, вознесённой над великими горами. Я стараюсь не смотреть на неё в упор.
Город, наполненный коловращеньем людей и машин, отсюда, с Джуги, кажется далёким сном; мне никак не верится, что всего пару дней назад мы, потные, метались в толпе в поисках нужных для похода вещей; голова кружилась от проплывающих мимо бесконечных лотков, прилавков и киосков с развевающимся и смирно висящим тряпьём, с постаментами шляп и кепок, с гроздьями сумок, с рядами тетрадок и дневников, с разноцветьем заколок и резинок; нас ругали хамоватые чернявые продавщицы, и мы отругивались в ответ...
Встаю и иду лунным пейзажем (плато очень напоминает поверхность луны) куда глаза глядят.
А девчонки уже вскарабкались на крышу каменной хижины (скальные глыбы упали друг на друга), стоящей на самом краю лунной тарелки, над пропастью, и кричат, что тут чьи-то кости застряли между камнями.
— Кости мамонта? — интересуюсь я и едва не наступаю на взблеснувший камешек — нагибаюсь и поднимаю кусочек кварца в льдистых наплывах с палец толщиной: горный хрусталь, застывшие слёзы Джуги.
Муж, взобравшийся на скальные глыбы следом за детьми, указывает на камень, венчающий крышу «хижины», очень похожий на сидящего орла (настоящий орёл парит гораздо ниже уровня плато). Пристроив штатив в расщелине, установив камеру, он спрашивает у девчонок, что им больше всего понравилось в горах.
— Джугское озеро.
— Да, оно потому что говорящее.
— И ещё чердак.
* * *
…Дома, на метеостанции, хлебнув спирту, Юра Арбузов рассказал, как однажды лесники встретили у Джугского озера старуху и спросили, давно ли она в этих местах и как сюда попала. Старуха была налегке, без рюкзака или котомки, длинный лиловый подол волочился за ней по мокрой траве, поправив тёмный платок, женщина ответила так:
— Кажется, очень давно…
А муж, поглядев на меня внимательно, сказал, что это была Богоматерь Джугская и что, слава богу, меня и девочек она приняла хорошо. Теперь можно приходить сюда часто. А... может, я соглашусь остаться с ним на этой метеостанции?..
Я молчу, крепко, до боли сжимая гостинец Джуги в ладони.
Статьи по теме:
- Свободу садовому гному!
- Шоколадные часы
- А что у вас, ребята?
- Рождественская сказка
- Там, где снимался хит 70-х
- Всё для туристов
- Кольцо, золотое лишь местами
- Вокруг света за 80 минут
- У вас есть глобус Калужской области?
- Отведать Пирогово
