Неблагополучные кварталы в Лондоне превратили Ист-Энд в эдакий север Парижа. Власти поступили просто: зазвали туда художников. Низкая аренда, простор фантазии, и художники потянулись, уже чуть не все перевели туда свои мастерские, место стало модным.
В Лондоне каждый может высказаться и самовыразиться, стоя на самом видном месте, на Трафальгарской площади.
По углам ― четыре высоких постамента со статуями, как оно и было принято в ампирном мире, и как у нас теперь делают, для помпезности и солидности: два дешёвых бетонных или дорогих каменных льва перед подъездом новостройки или частного особняка.
А в Лондоне в своё время не нашли, чью статую водрузить на четвёртый постамент (это, по замыслу, должен был быть выдающийся государственный деятель), и он стал выставочной площадкой для современных скульптур, их периодически меняли.
Решение пришло, когда идея вечного, абсолютного, неподвижного мира сменилась идеей временного, относительного, мобильного. Но время опять стало другим, и место сменной скульптуры заняли живые люди.
Так что теперь правая статуя у входа в Национальную галерею ― исторический памятник, а на высокий постамент левой забираются разные люди (для их безопасности постамент обнесён сеткой) и демонстрируют, кто на что горазд.
Один стоит с политплакатом, горланит в мегафон что-то протестное, другой поёт, поставив себе в помощь колонки, третий показывает картины, а прохожие идут себе мимо, иногда кто-то постоит пару минут, посмотрит, но живые статуи не собирают толпы.
Раньше, на долгой послевоенной волне, всем хотелось широкого ― площадного ― единения, новых форм искусства и неожиданностей. А теперь хотят уютных залов, заранее выбранных концертов и спектаклей, мастеров, а не любителей.
Им, дилетантам, впрочем, тоже есть своё место — «минута славы» (как раз британское изобретение) в телевизоре, на уютном диване, рассеянным взглядом. На постаменте ― не минута, гораздо больше, а толку меньше: время склоняет к камерности. Для политдебатов тоже есть свои места и эксперты, а просто возбуждённые люди отклика не вызывают.
Какая всё-таки разница с нами ― «вчерашней страной», по выражению Игоря Яковенко. У нас как выйдет на улицу группа людей с плакатами или кричалками «Россия без Путина», их тут же вяжет ОМОН, заталкивает в автозак и везёт в милицию, избивая самых активных.
Та же картина с искусством: то Лужков подавал иск против Гарика Виноградова за плакат с омограммой, то судят куратора А. Ерофеева за выставку «Осторожно, религия!».
Трудно, вообще-то, стало различать искусство, жизнь и политику ― лондонский постамент этот вопрос и заостряет: человек с плакатом «Великобритания без Гордона Брауна» ― такой же шоумен, как и тот, что вышел со своей музыкой или стихами. Площадной цирк, надо заметить, пользуется неизмеримо большей популярностью: в Ковент-Гардене, на площади возле церкви, кувыркаются молодые акробаты и толпа окружает их плотным амфитеатром.
Они демонстрируют умение, которого у публики нет, а всё остальное как бы может каждый. «Как бы» (стихи, фотографии, картины, пение, слова протеста), в том смысле, что коллективное бессознательное говорит: ни «Битлз», ни Шекспира, ни леди Дианы, ни матери Терезы, ни Моны Лизы мы не ждём, потому что их нет и быть не может.
В «Минуте славы» был ― тоже на минуту ― всплеск с пожилой домохозяйкой, запевшей ангельским голосом, но это ближе к восхищению циркачами на Ковент-Гарден.
А теперь смотрим, как по-разному Лондон, Париж и Москва реагируют на главный раздражитель времени: мигрантов.
Париж смирился с тем, что понаехавшие неинтегранты заселили север и северо-восток города, развели там помойку и бедлам, ну и пусть себе, мы туда ходить не будем. Нарыв вскрылся, когда неинтегранты стали жечь автомобили и крушить витрины, и не только в Париже.
Французы почувствовали себя настолько неуютно, что даже левые голосовали за жёсткого Саркози, а вообще-то во Франции предпочитают мягких, как предыдущие президенты.
Жёсткость пока не помогла, да никак, собственно, и не проявилась: грозные речи ― недостаточная мера для городского упорядочивания. И домашний уют с Карлой Бруни, как кажется, вдохновляет президента больше, чем подвиг Геракла по расчистке авгиевых конюшен.
Если Россия ― «вчерашняя», то как скрестить эти, позавчерашние, кварталы с французским сегодня? Засучить рукава не получается: энергия сама собой сворачивает с площадей на камерные тропки, от масштаба и размаха ХХ века бежит, раздавая питание точечно, по гнёздышкам.
Понятно, что «президент обязан», но наполеоновского драйва давно уж ни у кого нет. Саркози недавно выступил за запрет ношения во Франции чадры-паранджи, годами ранее вышел запрет на ношение хиджаба в публичных школах.
Мне лично кажется правильным бдить за сохранением светского статуса государства («стилистические разногласия» ― самые фундаментальные), а в Лондоне рассуждают иначе.
Почему-то империи после распада всасывают свои бывшие колонии внутрь, и каждая империя какой была, такой и остаётся, только внешние органы оказываются внутренними.
Лондон, никогда не завоёвывавший огнём и мечом, не конвертировавший народы в свою веру, и теперь спокойно взирает на своё вавилонское столпотворение.
Обратила внимание на секьюрити в аэропорту Хитроу: один в чалме, другой в тюбетейке, третий — в веснушках, четвёртый ― негр. В этот приезд мне показалось, что количество арабов выросло в несколько раз (я не была в Лондоне пять лет).
Или не количество, а качество: район, где я жила, на Паддингтон, возле Гайд-парка и парка Кенсингтон, — вообще арабский район, и женщин в чадрах, с одними прорезями для глаз, здесь встречаешь больше, чем женщин привычного вида.
Про себя я их называла «вороны», поскольку в чёрном с головы до пят, и должна признаться, картина эта меня шокировала. То есть произошёл когнитивный диссонанс: я знаю, что я в Англии, а вижу, что в арабской стране.
Кафе с кальянами, на многих надписи только на арабском, доносится арабская музыка, в супермаркете за кассой сидят женщины в чёрных хиджабах, арабская речь звучит чаще английской, хотя ничто не напоминает парижские проблемные кварталы.
Всё чинно-благородно, по-лондонски, разве что в сторону от центра по Эджвар-роуд ― мини-Черкизон. Но всё равно ни помоек, ни разрухи, ни агрессии. Просто район, где живут арабы. На центральной Оксфорд-стрит, правда, их тоже подавляющее большинство.
Я стала спрашивать местных знакомых, что произошло. Прежде Вавилон был, но именно как смесь всех народов, у которых не то что на лбу написано, кто они, ― просто хиджаб попадался нечасто, а чадры не попадались вовсе.
Старожилы заверили меня, что всё как было, так и есть, разве что август ― в это время из арабских стран многие съезжаются сюда на каникулы, прячутся от жары. Кроме того, старожилы не понимали, почему меня это вообще занимает: Лондон всегда был мультикультурным, и кто как привык, так и одевается.
Разве что в традиционно еврейском районе Голдерс-Грин мне сказали, что прежде арабы здесь не селились, а теперь их уже чуть не половина.
Писатель Зиновий Зинник, давний лондонец, выдал мне такую сентенцию: французы ― националисты, но не расисты, а англичане ― расисты, но не националисты. Что означает: во Франции не имеет значения, откуда ты взялся, главное, что ты живёшь как француз и говоришь по-французски.
А в Англии не имеет значения, какой образ жизни ты ведёшь и на каком языке говоришь, но при приёме на работу или в закрытый клуб учтут, какого ты рода-племени. Спокойное отношение ко всем культурам и религиям создаёт атмосферу расслабленности: ни сами мигранты, ни англичане в десятом поколении не зыркают друг на друга недобрым взглядом.
Что не мешает статистике констатировать: в 2007 году вторым по распространённости именем в Великобритании стало Мохаммед (первым осталось Джек).
Неблагополучные кварталы в Лондоне всё же образуются: индо-пакистанский по преимуществу Ист-Энд превратился в эдакий север Парижа.
Городские власти поступили просто: стали зазывать туда художников. Низкая аренда, простор для творческой фантазии, и художники потянулись, уже чуть не все перевели туда свои мастерские, место стало модным: галереи, винтажные магазинчики в невообразимом количестве, арт-салоны, арт-базар, и захиревшее место, где нарастала агрессия, расцвело, и, возможно, вырастет из этой прививки новая стилистика.
Поразил тамошний пункт обмена валюты: первая строка ― пакистанская рупия, потом индийская драхма, риал Саудовской Аравии, найра Нигерии и проч. и проч., на предпоследнем месте ― доллар американский, на последнем ― доллар европейский.
Искусство спасает Ист-Энд, то есть проводит, по сути, политическую, спасательную, градостроительную операцию, но искусством в нынешних обстоятельствах оказывается не условная Мона Лиза и не художник как таковой, а образ жизни, арт-бульон, дизайнерские придумки, дух эксперимента и экстрима. И всё это как-то весело и непринуждённо, ко всеобщему удовольствию.
В Москве же всё серьёзно, насупленно, по-эмчеэсовски, по-чекистски, с окриками и истериками, испепеляющими взглядами, драками, убийствами, под заунывную песню властей: «Всё под контролем».
Все различия, в общем-то, сугубо стилистические.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
