Мария Игнатьева. Памятник Колумбу. М.: Издательство Московского университета, 2010.
На обложке поэтического сборника — фотография Александра Слюсарева: серая, шершавая, царапающая поверхность, закрашенная наискосок более плавной и мягкой коричневой краской. Поверх этого наложены две ломаных линии — то ли провода, то ли пути-дорожки, снятые сверху; точно, это карта. Или же берег, утыкающийся в море. Или же схема побега куда-то за границы книжки.
В названии которой заложен смысловой каламбур: памятник Мореходу — один из самых известных монументов Барселоны, описанный Игнатьевой неоднократно, редкий турист не сфотографируется рядом. То есть книга — про Испанию? Или же она сама памятник Колумбу, который есть сердце города, в котором выпало жить? Не даёт ответа.
Причём ни одного, только намекает, манит, исчезая в каждом коротком там, где всё только-только должно начинаться. Сшитый из таких лоскутков, сборник между тем читается как роман с сюжетом — и, даже если ты ничего не знаешь об авторе и обстоятельствах её жизни, центром «Памятника Колумбу» оказывается поэма «Второе письмо Татьяны», в общих чертах внешний сюжет этого избранного повторяющая.
Поэме предпослано либретто, в котором выдаётся характеристика метода: «Думаю, что простой пересказ фабулы не помешает читателю: поэма сшита из лоскутков и в ней легко запутаться…» Далее автор рассказывает, кто кого и когда полюбил и почему из этого онегинского сюжета ничего не вышло, между прочим вздыхая: «Каждый возвращается к своей привычной жизни, и ничего не происходит, не произошло…»
Кроме этого прозаического текста, по книжке разбросано ещё несколько эссе, в которых Игнатьева договаривает то, что осталось за рамками стихов. Проза помогает её откровенности дойти до точки кипения, ибо здесь можно спрятаться — за описание акведука, средиземноморского города или конкурса «Пушкин в Британии». Или же, к примеру, в характеристике каталонского поэта Жузепе Карне, большую часть жизни прозябавшего в изгнании.
«Только после смерти Карне были всерьёз оценены его стихи — их простота и изящество, спокойствие и трезвость их тона…» Далее Игнатьева цитирует статью Карне «Универсальность и культура» ( «У дерева есть свой способ посмеяться над оградой: это ветвиться над дорогой, скажем так — во всю небесную ширь…»), и только тогда ты окончательно понимаешь смысл слюсаревской фотографии на обложке.
Лотман называл это «вскрытием приёма»: другие приберегают полные версии текстов для своих сольных выступлений, а вот Игнатьева возле эссе «Весёлая чужбина» даёт сноску на то, когда и где была обнародована полная версия текста, извлекает из середины главу и ставит отточие.
Возможно, потому, что сердцевина не вписывается в магистральный сюжет, перенёсший главную героиню из заснеженной Москвы в разгорячённую Каталонию, где «сквозь прах розовеет душа / не великая, не мировая».
«Памятник Колумбу» развивается поступательно — от первых стихов 1990 года к последним, уже этого, завершающегося, спотыкаясь пару раз о прозаические перемычки. Ну да, роман, повествование в отмеренных главах, с возможностью взглянуть на себя со стороны и отстраниться.
С одной стороны, лирический дневник, возвращающий нас к одним и тем же образам и лейтмотивам (снегу, «берёзе и рябине», морю, языкам, русскому и испанскому, книгам, любви, ностальгии), но с другой — последовательная работа над превращением конкретной жизни в символически насыщенный сюжет.
«Ничего не происходит, не произошло» , кроме жизни, внутри которой есть всё этой жизни присущее. И, что важно, эта книга не про беду эмиграции и второе рождение на чужбине, как можно было бы подумать с первого раза. «Памятник Колумбу» — роман о маяте, хандре и сплине, принимающих самые разные обличья.
Он о невозможности усидеть на одном месте, невозможности удержаться на двух стульях, нереальности сидения между всех стульев мира, когда неважно, в Монголии они, в Венеции, в Лондоне или в московском метро.
Просто Марии Игнатьевой повезло — её неприкаянность имеет чёткие параметры и осязаемые характеристики. Внешний сюжет (что возможно в основном в прозе) жизни позволяет придумать ощущению нехватки и неполноты (не зря же Игнатьева вспоминает в стихах Хайдеггера, Розанова и Шестова) вполне объяснимые очертания. Из них, собственно говоря, и состоят стихи, посвящённые Памятнику и Человеку.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В редакцию пришло письмо….
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ». - Ахматова. Изгнание.
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». - Mortuus est anno Domini*.
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи. - Последний германец Италии.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века. - От любви не умирают?
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале). - Русский Данте.
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов. - Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Зимние хокку.
Греет, как шампанское, Искристое хокку В новогодний вечер. . - Практикующий Стихотворец.
В издательстве «Русский Гулливер» вышел сборник Аркадия Штыпеля «ВОТ СЛОВА». - Сберегший душу свою потеряет её….
От Вийона до Лимонова, или обойдёмся без политики.
