Свежий взгляд на давно известные явления — талантливое пьянство Венедикта Ерофеева, московские адреса Михаила Булгакова и на деятельность Тайной канцелярии, основанной еще Петром I.
Власть всегда была одной из тем культуры. Философии, художественной литературы. Особенно политическая. «Государство самое холодное из самых холодных чудовищ», — констатировал Фридрих Ницше, увидев истинное лицо власти в госпиталях франко-прусской войны, где он служил санитаром.
«Власть отвратительна, как руки брадобрея», — соглашался с ним Осип Мандельштам, не думая, что скоро Главный Брадобрей, с «широкой грудью осетина», полоснет этой бритвой по его шее.
Литература non-fiction тоже интересуется политической властью. В ее эволюции (или деградации). Последнее особенно характерно для карательной системы. Книга Игоря Курукина и Елены Никулиной «Повседневная жизнь Тайной канцелярии» это подтверждает.
Впрочем, по сравнению с советской властью все «ужасы проклятого царизма» (а тогдашняя власть была отнюдь не идеальной) покажутся невинным вегетарианством.
Запреты пьес, лишение заработков, цензура заставили Михаила Булгакова просить Иосифа Сталина выслать его из страны (Борис Мягков. Булгаков на Патриарших).
Парадокс: именно Сталин проявил не только гуманизм, дав возможность работать (и притом на свободе), но и сделал это с юмором. Позвонив опальному писателю, он начал разговор с фразы: «Что, мы вам очень надоели?»
Но не только (и не столько) страшна власть политическая, сколько власть общественная. Со всеми своими порочными и преступными стереотипами, оборачивающимися диктатурой.
Еще Набоков в своих «Лекциях по русской литературе» с горечью констатировал, что для писателей XIX века цензура общественного мнения была страшнее и строже, чем цензура государственная.
Вот сборник мемуаров о Венедикте Ерофееве. Не только и не столько власть губила писателя. Общественное мнение. Окружение. Именно оно спровоцировало алкоголизм. По воспоминаниям современников, пить Ерофеев начал еще в МГУ. То есть в самый благополучный для себя период жизни.
Впрочем, каждая из названных книг шире и не ограничивается разбираемой темой, рассматривая проблему власти в контексте других, не менее парадоксальных смыслов, которые по-новому освещают и власть. О них чуть ниже.
Немного садомазо в холодной воде
Игорь Курукин, Елена Никулина. Повседневная жизнь Тайной канцелярии («Молодая гвардия»)
Современное значение слов «подлинная правда», «подноготная» достаточно мирное. Оно является критерием или оценкой истинности. Так же как и «подлинник», которое обозначает, согласно БСЭ, «образец для воспроизведения, оригинал какой-либо рукописи, документа или полный авторский текст литературного произведения в отличие от перевода».
Но первоначально данные слова вызывали у мирного обывателя XVIII века, да и ранее, чувство страха, соотносимое со словами «ЧК», «НКВД» или «КГБ».
Дело в том, что подлинная правда выбивалась в прямом смысле этого слова батогами или палками — «длинниками» («линниками») на дыбе, а подноготная заключалась в вырезании мяса из-под ногтей с целью получения признательных показаний.
Книга современных московских историков Игоря Курукина и Елены Никулиной реконструируют историю не доброй памяти Тайной канцелярии розыскных дел от ее возникновения в 1718 году до упразднения лишь в 1801-м.
Первоначально канцелярия мыслилась как временное учреждение по делу о бегстве за границу сына Петра I царевича Алексея. Однако возникла необходимость управления по расследованию политических дел.
Впервые законодательно прописанная в Соборном уложении царя Алексея Михайловича (1649) идея защиты трона уже тогда требовала соответствующего инструментария.
Может быть, поэтому временная структура пережила не только своего основателя, но и чехарду временщиков, императрицу Екатерину Великую, ее сына-антагониста Павла I, и лишь Александр I положил конец существованию этого карательного органа.
Естественно, в разное время степень активности Тайной канцелярии была различной, как, впрочем, и степень «людожорства» (Александр Солженицын) советской госбезопасности.
Игорь Курукин и Елена Никулина в этом плане убедительно доказывают, что, например, при императрице Елизавете Петровне смягчение карательной политики Тайной канцелярии было не столь радикальным, как это обычно рисуется в исторической литературе.
Впрочем, оно действительно имело место. Как и мораторий на смертную казнь.
Символично, что как многие главари советской контрразведки в итоге оказывались в числе не палачей, а жертв собственного ведомства, так подобное чуть не случалось и с первым руководителем Тайной канцелярии.
Правда, граф Петр Толстой избежал методов физического воздействия, но всё равно кончил не слава богу. Скончался в ссылке.
Как оценивать подобный институт?
Проще всего осудить. Особенно если учитывать, что юридически его методы были отменены рядом европейских стран еще в Средние века, — например, Magna Charta Libertatum 1215 года Иоанна Безземельного.
Вспомним и Habeas corpus act 1679 года Карла II Стюарта. Но, во-первых, отмена произошла далеко не везде, а во-вторых, нарушение прав происходило и в странах, давно присоединившихся к международным конвенциям по соблюдению прав человека.
И не только в Германии времен Гитлера. Войны Франции в Индокитае (1945—1954) и Алжире (1954—1962) сопровождались пытками военнопленных.
Да, французское командование не считало вооруженные силы противника регулярными, а потому не распространяло на них соответствующие права. Но с точки зрения международного права это не отменяло гуманного отношения к боевикам.
Вот так. Или, как там писал в свое время поэт Владимир Вишневский, «Палач не знает роздыха, / Но всё же, черт возьми, / Работа-то на воздухе, / Работа-то с людьми!»
Такое вот садомазо в холодной воде.
А для чего вода — сами догадайтесь.
Плохой хороший человек
Про Веничку ("Пробел")
Сборник воспоминаний о Венедикте Ерофееве, выпущенный к столетию со дня рождения великого писателя, напоминает книгу Дэвида Эдмондса и Джона Айдиноу «Кочерга Витгенштейна. История десятиминутного спора между двумя великими философами» о схватке двух экспертов в области логики — Людвига Витгенштейна и Карла Поппера. Из воспоминаний очевидцев невозможно понять, была ли в руках Витгенштейна кочерга, кидал он ее и куда — в Поппера или нет.
Точно так же разнятся и противоречат друг другу свидетельства мемуаристов об авторе поэмы «Москва — Петушки».
Друг писателя по университету Лев Кобяков вспоминал, что «был Веня очень деликатен: мог спорить, иногда жестко, по разным поводам, но никогда инакомыслия собеседника не ставил ему в вину, не рвал из-за этого отношений».
Схожи с ним воспоминания и близких писателя. На словах декларируя всяческое отрицание родственных отношений, он трогательно заботился о дочерях своей сестры Нины, а самой Нине и племяннице Елене Даутовой составил списки литературы, которую необходимо «непременно прочитать».
С другой стороны, супруга Кобякова Римма Выговская, машинистка, печатавшая знаменитые «Москва — Петушки», дает во многом отличный образ писателя.
Ее муж раздобыл дефицитный том Фета. Вскоре «к нам пришел Веня. Когда он уехал, я книги не обнаружила. В следующее появление Вени у нас я спросила:
— Это ты Фета увел?
— Конечно. Зачем он тебе? Что ты в поэзии понимаешь?
— Верни.
— У меня его уже нет, кто-то стащил.
С тех пор каждый раз, когда в моем доме появлялся Веня с кем-нибудь из своих приятелей, перед их уходом я их обыскивала».
О другом печальном случае вспоминал издатель Александр Давыдов.
«Примерно через полгода после того, как он отдал «Петушки» в «Весть», к нему одновременно обратились московское издательство и питерский журнал с предложением их тут же напечатать. Не знаю, можно ли осуждать Ерофеева, что тот на оба призыва откликнулся, — хуже, что тайком. В результате получилось нескладно, — и журнал, и издательство вернули ему рукопись, сопроводив возврат издевательскими отзывами».
В принципе воспоминания такими и должны быть. И не только из-за субъективности мемуаристов. Или же естественной аберрации памяти.
Ведь и герой мемуаров, как и любой человек, тоже противоречив. И перед разными людьми изначально стремится играть разные роли. Такой вот получается «плохой хороший человек», как назвал главного героя чеховской «Дуэли» Томас Манн.
А Наталья Трауберг и Владимир Алейников, Пранас Моркус и Борис Ерофеев выступают как отражение противоречий мэтра. И его власти.
Мастер и Москва
Борис Мягков. Булгаков на Патриарших ("Алгоритм")
Бывает, место образует текст. Местом может быть страна, и тогда исследователи пишут, например, об Италии Гоголя.
Местом может быть город или область — Берлин Набокова, Венеция Бродского, Крым Волошина. Иногда город сам превращается в текст, безотносительно какого-либо писателя или поэта. С легкой руки академика Владимира Топорова возникает такое понятие, как «петербургский текст».
Когда читаешь книгу краеведа Бориса Мягкова (1938—2003) «Булгаков на Патриарших», то поневоле задумываешься, а не была ли Москва соавтором книг Михаила Афанасьевича?
Булгаков вспоминал, как «в конце 1921 года приехал без денег, без вещей в Москву, чтобы остаться в ней навсегда».
Мягков обстоятельно реконструирует столичные адреса писателя. Вот Большая Никитская, 46. Здесь недавно приехавший в столицу писатель останавливался у своей сестры Надежды (в замужестве Земской).
Или дом страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре, где располагался Литературный отдел (Лито) Главполитпросвета, первое место службы Булгакова в Москве.
С ним связаны «Записки на манжетах» и «Дьяволиада». Множественность адресов, по которым жил Булгаков, связана не только с неустроенностью быта 20—30-х годов или же с обстоятельствами личной жизни, но и с политикой власти, государственной цензурой, которая запретами на издание книг и постановок пьес в прямом смысле выталкивала писателя на обочину жизни.
Пишет Мягков и об адресах, связанных с «закатным романом» Булгакова «Мастер и Маргарита». Ученый убедительно атрибутирует домик по Мансуровскому переулку, 9, как основной прототип подвала Мастера, а знаменитый «дом со львом» на Остоженке, 21, как особняк Маргариты.
Не забыты и адреса друзей Булгаковых.
Вот Пожарский (в то время Савельевский) переулок, 12. Здесь жил филолог Николай Лямин со своей супругой Натальей Ушаковой. «Настоящему моему лучшему другу» — так надписал Михаил Афанасьевич экземпляр «Дьяволиады» для Николая Николаевича.
Дом и детали интерьера квартиры писатель использовал и в «Мастере и Маргарите». В частности, массивный сундук Лямина возникнет в кошмарном сне Никанора Ивановича.
А вот ляминская люстра вряд ли могла послужить прототипом люстры, на которой качался Бегемот в главе «Конец квартиры № 50», как это утверждает Мягков. Люстра из романа имела ветви, между которыми кот пристроил примус, а у люстры Ляминых таковых в принципе не было. Лампы крепились к шару.
Можно вспомнить с Борисом Мягковым Газетный переулок, 3, где проходили заседания Никитинских субботников, во время которых Булгаков читал свои произведения, Зоологический музей на Большой Никитской, 6, ставший местом действия «Роковых яиц», или дом 12 по Чистому переулку, описанному в «Собачьем сердце».
Можно пройтись мимо бывшего здания «Торгсина», расположенного по адресу Арбат, 54/2, в котором от души порезвилась свита Воланда, или прогуляться вдоль дома по Трехпрудному переулку, 3/16, где жил друг Булгакова писатель Юрий Слезкин, послуживший, кстати, прототипом Ликоспастова в «Театральном романе».
Такой вот город-соавтор. А почему бы и нет?
Прав был Оскар Уайльд, когда написал, что знаменитые лондонские туманы появились после того, как их придумали художники.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Деревенская проза.
Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с. - Гоген на Таити .
Отрывок из книги Бенгта Даниэлльсона. - Имя прозы.
Игорь Гельбах, «Очертания Грузии», Иерусалим, 2012. - Воля к форме.
2 мая 1886 года родился Готфрид Бенн, немецкий поэт, писатель, эссеист, одна из фундаментальных фигур немецкого экспрессионизма. - Конец публицистики.
Человеческая победа над злом – страдая, не озлобиться. - Солнце человечности .
О книге Евгении Мелеминой «Солнце в рюкзаке» (АСТ, 2011). - Мина Полянская: «Еврейский нос» – явление не анатомическое, а вполне «культурный продукт».
Акции оппозиции на Маяковке и Пушкинской площади были подробно и точно описаны Фридрихом Горенштейном еще в 1976 году. - Мина Полянская: «Набоков вспоминал о Берлине как о кошмарном сне».
Писатели третьей волны эмиграции. Отъезд и возвращение . - Фридл.
Отрывок из книги. - Корневища крон.
Галина Подольская, «Современное израильское изобразительное искусство с русскими корнями», Иерусалим, 2011 г.
