Чёрно-белость в истории фото предшествовала цвету, посему медитация над этим явлением есть возвращение к основам светописи. Сычёв — мастер: в его творчестве выразительно присутствуют основные фигуры чёрно-белого соглядатая. Перечислим их с научной уверенностью, точностью и полнотой.
Первое, что цепляет взгляд, когда смотришь на эти снимки, — их чёрно-белость. Прежде чем начать различать детали, перестраиваешь зрение, как будто проснувшись после операции на глаза. Не исключено, что путешествия в машине времени будут связаны с похожим эффектом: доисторическое прошлое предстанет в виде пещерных рисунков углём и охрой, в Средневековье будет много иллюминированного золота на голубом…
Именно такими дошли до нас изображения тех времён, иными мы их не знаем.
Среди собранных здесь снимков ровно половина сделана ещё в 1970-е годы, до эмиграции их автора, но верность художественному чёрно-белому фото он сохраняет до сих пор.
В сегодняшнем зрительном контексте это выглядит отнюдь не нейтрально. Наше время — время цветной фото- и киноцифры, готовящейся омассовить эффект 3D, обзавестись дополнительным третьим измерением.
В эпоху цифровой демократизации снимок по умолчанию должен быть цветным. Чёрно-белость рассматривается как излишество, винтажный каприз, опция, запрятанная в глубине аппарата наряду с сепией или холодным цветом.
Человечество вечно останется взрослеющим, но никак не могущим повзрослеть пионером-кружковцем, юным техником, изобретающим розетку, с тем чтобы сунуть в неё пальцы и в результате полученного эффекта вообразить ракетомобиль.
Установка на «сделать всё как в натуре» не может, однако, разрушить границ искусства, ибо разрушение их подразумевает полное совпадение миметической копии и оригинала, что ведёт к исчезновению самого предмета искусства.
Под художественной эволюцией следует, таким образом, понимать изобретение различных способов остранения, которые принимаются составителями очередных манифестов за единственно верное отображение действительности, тогда как на самом деле речь идёт о появлении нового типа остраняющегося.
Чёрно-белость в истории фото предшествовала цвету, посему медитация над этим явлением есть возвращение к основам светописи вообще. Владимир Сычёв — мастер: в его творчестве выразительно присутствуют основные фигуры чёрно-белого соглядатая. Перечислим их с научной уверенностью, точностью и полнотой.
Череп Йорика, созерцающий Гамлета
Начнём с неизбежного — как учит Набоков, ссылаясь на русскую грамматику, и Барт, вспоминая маман. Какова оптика смерти?
Тётка-Эвридика, улепётывающая из Гадеса, не глядя на распластанное тело слева. Кажется, она дублирует поступь мужика на втором плане — Орфея в шапке-ушанке. Ещё выше — толпа насельников царства мёртвых, ждущая пробуждения покойника, свежесброшенного на берег провинциального российского Стикса.
Гондольеро Харон, Харон-фотограф. Чёрный — цвет ничто, белый — полнота всех остальных цветов, познаваемая через ужас умирания. Только так, лишь в этих предельных понятиях. Прочее — несущностно, временно, отвлекает и заставляет забыть.
В этой оптике снег является высоконравственным зрелищем, а белые опоры моста — гимном истине, добру и красоте. Как, впрочем, и светлая рубашка повзрослевшего Гавроша, и снежная мордочка щенка, и сложенный лист бумаги в руке мужика, разудало целующего то ли жену, то ли мать.
Напротив, верхняя одежда, эта тяжёлая верхняя одежда… Пиджаки и пальто становятся знаками препинания взгляда, зонами смертельной опасности.
Тяжесть падшего мира, пока незаметная и не взаправду (дети на ступенях), прибившая к земле (взрослые дядьки, спящие на партсобрании), наконец, понятая и принятая в своей сути и лишь потому выносимая усилием религиозным (монах во главе процессии).
Путешественник в страну духов
Россия — духовная страна или страна духов?
Коровья голова на жертвеннике в окружении рассечённых плодов. Архаичная личина ужаса и силы, сообщаемой через магическое прикосновение к рогу. Вздрог и пророчествование.
Ходоки по подземному царству метро, замершие в нише, вытянув ноги. Или это схваченные видением толтеки в забытой пирамиде?
Герб, серпомолот, портрет Ленина. Фольклорная магия, эмблематика советского бонпо.
Опять Ленин — но уже гигантский, с чертами обоготворённого Чингисхана или султана Бейбарса. Внизу — обрядовое шествие, воздетые руки, экстатические кружения.
Азиатка под иконостасом бодхисатв марксизма-ленинизма и тулку политбюро. Насельница кумирни, воскурительница фимиама. Магиня-воительница на рандеву с нагвалем. Священная трава оказалась недоброкачественной, но она продолжает всматриваться в горизонт.
Фашистский коловрат на афише «Лили Марлен» в Париже.
Юная сталинистка на парижской же демонстрации — спрятавшая лицо, подменившая его портретом генералиссимуса. «Меня нет, я он». Невыносимая тяжесть самости. Анестезия культа.
Утруситель
Чёрно-белость — бумага и перо, фиксация вещей, событий и чувств, освобождённых от влаги эмоций и их разноцветья. Оранжевый пот послесоития, аква ледяного гнева, хаки тайных слёз и прочая, прочая — что останется от них, если убрать цвет?
Счастье, вертиго, примирение…
Выжмем и потрясём ещё.
Жест, поворот головы, завиток волос. Росчерк пера ревизора сути, вносящего в формуляр наличный мировой состав (толпы и очереди).
Записывать, как известно, следует не всё, а самое главное — так, чтобы реальность оставалась восстановимой по отождествлённому с ней знаку. Чтобы жаждущие цветных снов читатели могли при желании вновь заполнить его оранжевым, аква, хаки.
Дама, сидящая на Сенном брегу, восстановима по изгибу белого воротничка. Нежность — восстановима. А следовательно, и то, что окружает её и без неё не имеет причин для существования: небо цвета 620 терагерц, золочёные пегасы моста Александра III, пениш, башня.
Пиво в бокале человека, невероятно похожего на Уэльбека, восстановимо по бокалу, бокал — по контуру держащей его руки, как «уэльбековский» собеседник — по руке с сигаретой. А сам он — по профилю большой птицы из книжки для умных детей и вихру на макушке. Карта и память.
Тангеро
Люди на этих снимках ещё не обули кроссовки и не слиплись в фаршмассу на выходе из метро. Городское уличное существование организовано здесь как присутствие на дворцовом празднике или народном балу.
Грёза Наташи или Вали из общаги «Алой турбины» о заезжем принце, который однажды пригласит её на шампанизированное танго жизни.
Косолапое па на улице Рио-да-Жанейки.
Великолепная стать калек, отвернувшихся от фанерного танцмейстера и исполняющих свой элегантный макабр.
Мужик с татуированной грудью, уперев руки в боки, демонстрирует не только татуировку, но и готовность пуститься в пляс.
Трое наблюдателей за игрой в петанк держатся как командировочные на танцах в местном клубе.
Мизансцена с гуляющими в парке Тюильри, что составляют кордебалет скульптурному танцору.
Повзрослевший Гаврош выбрасывает мысок, как выпускник хореографического училища.
Танго, чёрно-белая страсть. Внешнее соблюдение конвенций направляет и огранивает движения вибрирующих пассионариев.
Групповой стриптиз на набережной, где произносимые слова значат ровно противоположное заголённым телам. Предвестье «Пари-пляжа», узаконенного городского стриптиза не отбывших на отпускной приморский.
И даже если вместе прожита долгая жизнь и говорить решительно не о чем, сама необходимость выйти в мир в качестве танцоров — давно не практикующих, лишь сидящих у стены танцзала — сомнению не поддаётся.
Заключение: миз-ан-абим смотрящего
Я ни разу не видел сычёвского автопортрета. Нет его и среди тридцати избранных снимков. Кажется, фотографу это неинтересно. Ощущает ли он себя живой фотокамерой, одушевлённой «Лейкой», «Никоном», Сычёвым, не могущим оборотиться в собственную сторону?
Тем не менее по какому-то коренному закону искусства любой художник воспроизводит в своих работах образ творящего и самого акта творения. На сычёвских снимках время от времени возникают вглядывающиеся во что-то люди.
Женщина с кошкой, обратившая взор в небеса.
Девочка с игрушечным пистолетом, смотрящая сквозь решётку.
Люди в окнах, взирающие на улицу.
Титан, вылезший из подземелья дворца Шайо и созерцающий Эйфелев лингам.
Пара, вышеозначенная как непрактикующие танцоры. Она укрылась от мира газетой, пытаясь вернуться в привычный мирок своей гостиной с софой. Однако её жестом лишь подчёркивается неутолённость его взгляда.
Наблюдатели, обозреватели, смотрители за и в. Особенно девочка с пистолетом. Снимок вполне может быть воспринят как бытовая сценка художника-реалиста — таких у Сычёва немало. Если бы не слишком серьёзное для детской игры выражение глаз.
В одном из самых последних интервью Картье-Брессон определил свой творческий метод, процитировав генерала де Голля: «Vise bien, tire vite et casse-toi» («Целься внимательно, быстро стреляй и сваливай»). Почти столетний Картье-Брессон мог позволить себе патриаршую роскошь выражаться просто. Не знаю, известна ли Сычёву эта фраза де Голля. Но в своём творчестве он придерживается именно этого принципа.
- Февраль, 2011
Текущая музыка: Wire. Please Take
Radiohead. Codex
Hammok. The Air Between Us
Hammok. Before the Celebration
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Театр мертвых блох, в котором ничего не происходит.
Арт-группа «Археоптерикс» и этно–концептуализм. - Александр Верёвкин: «Мои кривые картинки можно и не относить к современному искусству…».
Лучший современный российский абстракционист объясняет искусство почеркушечек. - Игра с искусством.
Экспозиции 4-ой московской биеннале, современного искусства, размещенные на Artplay, по соседству с основным проектом. - Кости столицы.
«В присутствии художника» Марины Абрамович в «Гараже» — безусловно, лучшая выставка года. - Интерактивная пустота.
«Переписывая миры», основной проект 4-ой московской международной биеннале современного искусства, выставленный на двух площадках. - Борис Юхананов, Алексей Тютькин: «За новопроцессуальными произведениями будущее».
Театральный режиссёр и кинокритик: разговор Монстра и Менестреля о сути видеоискусства. - Диалог во сне с завязанными глазами.
Художники Юрий Альберт и Марина Перчихина о метафоре неудачи и визуализации сна. - Зимний взят, или Полное «Полнолуние».
Как это было. Репортаж из Сочи с самой загадочной и странной музыкально-театральной акции фестиваля «Территория». - Disappointed.
Хаим Сокол и Алексей Каллима разочаровываются в жизни и в искусстве в галерее Марата и Юлии Гельман на «Винзаводе». - Елена Мельникова-Григорьева: «Искусство в полном говне».
Кино, вино или домино? Известный семиотик из Тарту предсказывает будущее искусства. Как ближайшее, так и самое отдалённое.
