«Когда я уехал в Америку, — рассказывает Владимир Паперный, — с моим российским «я» не произошло кардинальных изменений. Но рядом с ним выросло ещё одно «я» — американское. Они хоть и близнецы, но всё равно разные люди. Несколько знакомых слушали мои одинаковые доклады по-русски и по-английски, после чего отмечали, что это совершенно разные тексты, за которыми стоят совершенно разные авторы».
Через несколько лет после выхода книги эссе и заметок, остроумно озаглавленной «Мос-Анджелес», Владимир Паперный выпустил книгу «Мос-Анджелес — 2». Название, пожалуй, напрашивалось персональной историей автора. Когда-то Владимир Паперный учился дизайну, собирался защищать диссертацию по архитектуре, но за невозможностью сделать это в условиях вялой диктатуры уехал в Америку, где издал своё исследование под названием «Культура два». Книга стала событием в гуманитарной науке, до сих пор её блистательные положения цитируются в студенческих рефератах по истории культуры и научных статьях о кинематографе, литературе, театре, изобразительном искусстве, не исключая, разумеется, архитектуру. Потом книга вышла в России, да не один раз. Автор часто приезжает на родину, продолжая писать уже не столько остроумную науку, сколько научно заряженное остроумие — мемуарные заметки, мимолётную критику, смесь. Блеск разных жанров — семейная черта: отец Зиновий Паперный был не только известным литературоведом, но и пародистом, племянник Алексей Паперный — театральный деятель, поэт, музыкант, лидер культовой группы «Паперный ТАМ». Такой, стало быть, бренд.
— Во втором томе сборника «Мос-Анджелес» появились рассказы, чистый fiction. Вы дрейфуете в сторону писательства или всегда были писателем и только теперь признались?
— У меня с детства была некоторая раздвоенность между словом и изображением. Я любил рисовать и писать. Это, знаете, как два полушария головного мозга — правое и левое. Я вначале даже планировал поступать на филфак МГУ, ходил на подготовительные курсы, а потом передумал и поступил в Строгановское училище, где занялся дизайном и тут же принялся за какие-то статьи. Когда я начал работать над диссертацией, из которой потом выросла книжка «Культура два», я было решил, что слово победило, хотя я и продолжал заниматься дизайном, да и для книги фотографировал. Изображение было включено в слово.
Когда я попал в Америку, то оказался перед необходимостью срочно зарабатывать деньги. Диссертация моя защищена не была. Я начал что-то объяснять про политические мотивы, а мне говорят: нет-нет, это совершенно неважно, у вас нет диплома, так что извините, преподавать вы не сможете. Я устроился дизайнером и решил, что больше не буду заниматься историей архитектуры, буду практиком. Но потом меня опять кинуло в эту сторону — я пошёл в журналистику. Так жизнь и развивалась. На презентации первого «Мос-Анджелеса» Саша Чудаков сказал, что Лев Толстой сначала книги писал, а потом сапоги тачал, так у Паперного наоборот — сначала он занимался дизайном, а теперь мы ждём от него «Исповеди», статьи «В чём моя вера» и всё такое прочее. Прозвучало это шутливо, но выводы я сделал вполне серьёзные. Не только вспомнил какие-то старые рассказы, но и написал новые, чтобы вставить их в книжку. Так что если коротко отвечать на ваш вопрос, то да, меня сейчас вновь тянет в сторону литературы.
— Тогда возникает следующий вопрос. То, что сейчас называет себя литературой, продолжает жить с проблемами, осознанными в эпоху классического модернизма. Она постоянно стремится выйти за свои пределы и занимается их испытанием. Выходит, вы — писатель актуальный: работаете в жанре научного или популярного эссе, а из него вдруг получается литература. Вы как собираетесь двигаться — освоить новую тему, жанр, большую форму? Или просто эксплуатировать хорошую память, работать с прошлым?
— Знаете, писать — это примерно то же, что управлять собственным голосом. С годами вряд ли можно изменить тембр своего голоса. Я человек немолодой, и вряд ли у меня может появиться интонация, которой у меня не было раньше. Невозможно изучить иностранный язык без акцента после какого-то возраста. Речевой аппарат фиксируется, и менять его уже очень трудно, если вообще возможно. У меня есть определённый способ думать, говорить с людьми и записывать то, что я думаю. Сейчас я, кстати, впервые задумался о том, что я рассказываю историю, воспроизвожу чьи-то диалоги, а потом что-то заставляет меня анализировать этот материал. В итоге неакадемическое письмо соединяется с академическим. Это ведь было и в моей диссертации о «культуре два» на самом деле. Это же не совсем научная книжка. Так было всегда, наверное. С другой стороны, я ведь как-никак дизайнер. У меня должны быть проекты: сделай так, сделай этак. Поэтому у меня возникают композиционные идеи. Буду по-другому компоновать материал. Чтобы никому не было скучно.
— Короче говоря, ваша литература — это всё-таки ваша память…
— Не только. Это, конечно, память, но ещё и техника её пристального разглядывания. Не просто вспоминать, но пытаться понять, почему я это помню. Вот что я делаю.
— В своей книге вы эффектно описали перерождение, которое пережил Александр Меламид, как он из соцартиста вдруг взял и превратился в портретиста и мастера большой формы. Вышла интрига. Вы за собой не заметили ничего подобного? Вы случайно не переродились, живя в Штатах? Не начали жить другой жизнью?
— Когда я уехал в Америку, с моим российским «я» не произошло кардинальных изменений. Но рядом с ним выросло ещё одно «я» — американское. Они хоть и близнецы, но всё равно разные люди. Несколько знакомых слушали мои одинаковые доклады по-русски и по-английски, после чего отмечали, что это совершенно разные тексты, за которыми стоят совершенно разные авторы. И все эти слушатели как один сказали, что русский автор был им намного интереснее. Это вполне объяснимо.
Я приехал в Америку сложившимся человеком, и мой новый американец слегка запаздывает в своём развитии. Ещё такой эпизод. Когда мы уезжали в 1981 году, то не помышляли когда-либо вернуться. Но в 1989 году я смог приехать в Москву и больше всего волновался по поводу предстоящей встречи с друзьями. Как-то мы встретимся? Скажем: «Ну как?» — и впадём в тягостную паузу? Разговаривать будет не о чем? Но ничего подобного не произошло. Мы начали ровно с той точки, на которой остановились восемью годами раньше. Я переключился в режим российского «я». Немедленно.
— Если обращаться к вашему российскому «я», то не могли бы вы прокомментировать, что означает параллель между какими-то культурными проектами типа того же соц-арта и описываемой вами игрой в гоп-доп, где игроки стучат по столу ладонями, пряча под ними монету?
— Может, я описал не очень внятно. Вы представляете себе, что такое гоп-доп? Нет? Тогда смотрите. Люди рассаживаются вокруг стола, разделившись на две команды. Рук не видно. Игрок, у кого монета, незаметно передаёт её кому-то под столом. Потом игроки одной команды бьют с размаху по столу раскрывающимися ладонями, а игроки другой команды пытаются угадать, у кого монета. По рукам угадать невозможно, все смотрят на лица. Работает метод вычёркивания: открой эту руку, теперь эту. Игра психологическая, вроде покера. Люди блефуют. Кто-то напряжённо держит руку на столе, делая вид, что испуган, что монета у него, а её-то там и нет. Я не случайно дальше цитирую Владимира Лефевра, у которого в 1973 году вышла книжка «Конфликтующие структуры», где описываются схожие процедуры. Именно такая сложная рефлексивная игра была у Комара — Меламида и других соцартистов, Леонида Сокова например.
— Получается любопытная вещь. Вы в своей академической беллетристике описываете коллективные игры, используя их как метафору. То же самое делает в аналогичном жанре Александр Жолковский. Склонность к интеллектуально-рефлексивной игре характеризует ваше поколение. Есть ощущение, что более молодые люди в эти игры не играют. Они им больше не нужны. Чем вы могли бы объяснить склонность вашего поколения к интеллектуальной игре с апелляциями к психологии?
— Я никогда не задумывался о причинах. Но могу высказать несколько соображений. Во-первых, гоп-доп — игра не интеллектуальная, а, напротив, примитивная. Я ведь из группы художников, а они, как правило, не интеллектуалы. Даже такие умные художники, как Комар и Меламид, — не интеллектуалы по жанру. В Строгановке была очень популярна игра по переворачиванию спичечного коробка. С ней соревновалась игра, когда надо было бить в ладоши над бумажкой и этими воздушными потоками загонять её в ворота. Какая тут психология? Есть моторика, мастерство, но больше всего лотереи. Конечно, в частных случаях, вроде гоп-допа, психология есть, но, скорее, на уровне чистого развлечения. Во-вторых, конечно, нельзя отрицать, что тяготение к коллективным играм характеризует общество с обильным досугом и отсутствием выхода — в том числе интеллектуального.
— Такое ощущение, что свобода вымывает из многих профессий обязательное знание. У меня мать инженер-строитель. Она поражается, что люди моего возраста и моложе не знают элементарных основ сопротивления материалов.
— Знаете, есть такой английский дизайнер Том Диксон, который никогда не учился. Он был вообще-то бас-гитаристом, потом сломал кисть, от нечего делать занялся сваркой, по случаю раздобыв аппарат. Начал варить листы, собирать из них мебель, стал знаменитым. Потом решил заняться архитектурой. Я как-то брал у него интервью и спросил: «Как же вы собираетесь дома строить? Там же надо знать кое-что — сопротивление материалов и многое другое». На что он мне отвечает: «Да ни к чему это! Вы думаете, все эти Захи Хадид и Фрэнки Гери что-нибудь понимают в инженерном деле? Они рисуют свои каракули и отдают в фирму ARUP, где им всё считают на компьютере и возвращают в лучшем виде». Так что, может быть, действительно, ну его, сопротивление материалов?
— А вам не обидно? Вы же в нём разбираетесь, потратили на него часть жизни?
— Нет, это как раз не обидно. Мне обидно другое — что исчезают чисто практические умения — вроде умножения на пальцах, о котором я написал в очерке о Саше Чудакове (опубликован в «Мос-Анджелес — 2». — «Часкор»). Героиня Греты Гарбо в фильме «Ниночка» говорит: «Как может выжить цивилизация, которая держится на шляпках?» Если вместо слова «шляпки» поставить слово «компьютеры», ничего принципиально не изменится.
— Возвращаясь в свой «Мос-Анджелес», можете ли вы подтвердить, что цифра «2» в заглавии апеллирует к вашей самой известной книге?
— Это то, что по-английски называется insider joke. Те, кому я адресую книги очерков — и первую, и вторую, скорее всего, знают и «Культуру два». Но я могу признаться, что меня преследует какая-то мистическая связь с цифрой «2». Как-то я писал статью о журнале «Синтаксис» Андрея Синявского и соотнёс его с «Синтаксисом» Александра Гинзбурга (диссидентским поэтическим альманахом, выходившим в 1959—1960 годах. — «Часкор»). Поэтому я, совершенно не задумываясь, назвал статью «Синтаксис -2» и только потом сообразил, что это ещё и отсылка к себе самому. Тут нужен психоаналитик.
— В книжке Вячеслава Всеволодовича Иванова «Чёт и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем», пожалуй, есть ответ…
— Пожалуй. А мне тут как-то говорят: «Всё ясно. Дело в том, что ты — Паперный-2!»
— Ну конечно, вы же выходец из литературной семьи. И всё время играете со своим литературным происхождением, возвращаетесь в словесность снова и снова…
— Когда вышла «Культура два», я рассказывал одной журналистке, что всегда хотел не быть собой. Точнее, хотел быть кем-то другим. В детстве я притворялся то суворовцем, то нахимовцем, то ещё кем-то. Обо мне даже вышла статья под названием «История одного притворства». Её опубликовала Людмила Лунина в газете «Сегодня». Не будучи структуралистом или семиотиком, я притворился специалистом по истории культуры. Потом притворился дизайнером. Настала пора притворяться литератором, что ли?
— Вы вместе с Майей Туровской занимаетесь сейчас сопоставительным исследованием советского и американского кино 1930-х годов на предмет выявления общих моделей. Предполагается сделать из этого книгу?
— Книгу — нет. Фрагменты надо видеть, просто описывать их — дело неблагодарное. Мы хотели сделать интерактивный DVD, но тут мой сын, большой бизнесмен из Нью-Йорка, сказал: «Что за глупости, это никто не станет покупать. А вот если вы сделаете из этого материала документальный фильм, его можно будет продать на канал History». Мы поняли, что так и надо делать, но пока это не вполне оформленный процесс. Майя Иосифовна не занимается необходимыми хлопотами, потому что ей 84 года, а я не занимаюсь, потому что у меня миллион разных дел и я страшно разбрасываюсь. Большую часть времени я зарабатываю деньги дизайном. И пока не вижу способов перестать это делать совсем. Так что моя литературная деятельность паразитирует на дизайне…
Беседовал Ян Левченко
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
