Мирзоев ставит Хармса: «Как соразмерять внутренние ощущения? На каких весах можно взвешивать меру абсурда или меру ужаса, с которыми мы имеем дело?»
Театральный режиссер Владимир Мирзоев — один из самых известных в отечественном театре авангардистов и экспериментаторов, создателей своего особенного, узнаваемого стиля, осколки которого рассыпаны по разным столичным театрам — от Вахтанговского до Станиславского.
У Мирзоева, появившегося на заре перестройки в легендарных «Театральных мастерских», а после долго работавшего в Канаде и вернувшегося в Москву, есть свой круг актеров и круг как постоянных почитателей, так и постоянных ниспровергателей
На телеканале «Культура» начинается новый проект — «Домашний театр». В нем зрители смогут увидеть постановку Владимира Мирзоева «Пьеса для мужчины», поставленную по текстам Даниила Хармса, а также постановки «Раньше» и «Башмачкин».
— Кто-то из философов сказал, что есть три пути к познанию: самый легкий — через подражание, самый благородный — через размышление, самый мучительный и горький — через опыт. Какой вам ближе?
— Видно, выбирать не приходится. Что на роду написано, так оно и происходит. В моей жизни сложилось так, что все три пути были актуальны.
Были периоды размышления, были периоды подражания. Режиссер всегда обречен на определенную подражательность, на то, чтобы идти за текстом драматурга. Он не может быть самостоятелен — он всегда соавтор драматурга и актера. Поэтому в моей профессии нельзя говорить об отсутствии подражательности, даже если очень хочется. Всё возникает опосредованно. А опыт — от него откреститься невозможно, много было событий.
Такое ощущение, что эмиграция, жизнь в эмиграции, возвращение в Россию — это всё были разные жизни.
— Хармс во многом был фигурой авангардной, он во многом изменил само понятие литературы. Вас тоже считают авангардным режиссером. В чем корни вашего авангардизма и где границы эксперимента — ведь, наверное, любой экспериментатор мысленно прочерчивает границы, которые он не переступит?
— Я думаю, что с того момента, как театр, и в частности телетеатр, перестал быть развлечением, а стал разновидностью поэзии, все люди, которые занимаются театром, обречены на авангард.
Я не представляю себе живого поэта, который не был бы авангардистом. Это просто нереально. Поэт, в силу инструментов своего исследования, всегда находится как бы на границе культуры.
Он всегда между небом и землей, между человеком и государством, между любимыми женщинами — неважно, между чем и чем. Он всегда раздираем, всегда находится в ситуации передового отряда, разведки. Хотя бы даже языковой разведки, потому что поэт, который не занимается разведкой смыслов, который не пытается хотя бы через рифму притягивать далекие понятия, показать, как они друг к другу относятся, — он не поэт вовсе. Он версификатор, рифмоплет.
Поэтому в той мере, в какой Хармс является поэтом (а он поэт до мозга костей), он авангардист. Тешу себя надеждой, что, поскольку мы занимаемся поэзией на территории театра, нас тоже обзывают этим словом.
— Что для вас значил Хармс? «Пьеса для мужчины» — это случайный выбор или значимый для вас проект?
— Что вы, это совсем не случайный выбор. Для меня Хармс очень значимый автор. Был даже проект фильма по его прозе, правда, оставшийся недоделанным на уровне сценария. Ведь очень долгое время считалось, что на произведения Хармса очень сложно получить авторские права. И хотя я давно хотел заниматься его миниатюрами, но долго не решался. Позже оказалось, что эти права свободны, просто человек, который узурпировал их, был мошенником и обманщиком. Он заламывал деньги за то, что ему не принадлежало.
Слава богу, всё выяснилось, и теперь можно заняться постановками Хармса. В том числе и «Пьесой для мужчины». Один из важных для меня моментов в работе над этим материалом то, что Хармс удивительным образом попадает в наше время. Мы же сейчас чувствуем, как вокруг нас сгущается атмосфера абсурда.
Мы не просто возвращаемся к каким-то имперским бредовым идеям — всё это пропитывает всю нашу жизнь: и двоемыслие, и жестокость, и цинизм… А ведь это всё то, с чем имел дело Хармс в 20-е и 30-е годы прошлого века. Эта атмосфера абсурда была, конечно, более густой, более жесткой, более страшной.
Хотя после некоторых событий, например после этого двойного убийства на Пречистенке, начинает казаться, что, может быть, сейчас не менее страшно. Вообще как соразмерять внутренние ощущения? На каких весах можно взвешивать меру абсурда или меру ужаса, с которыми мы имеем дело?
— В «Пьесе для мужчины», на съемках репетиции, вы говорите о том, что черный юмор — отражение черного времени. А какого цвета юмор в наши дни?
— Думаю, что тоже черный. Только смехом, и смехом абсурдистским, можно бороться с окружающим нас абсурдом. По крайней мере встречать все наши новости чаще всего приходится с несколько скособоченной миной на лице. Потому что как только ты пытаешься быть серьезным, то оказываешься в ложном пафосе. Тебя тут же назначают шутом и придурком. Нам не остается ничего другого, кроме как становиться самим шутами и смеяться в лицо реальности.
— Это уже, кажется, часть национального характера. Вы говорили про юродство…
— Да, так и есть. Конечно, юродство Хармса (именно юродство, а не зубоскальство) имеет глубоко философскую, экзистенциальную природу.
И тогда, и сегодня интеллигент и поэт может реагировать только так на то, что его окружает. Но с другой стороны, не всем это по таланту и по характеру.
Таланты бывают разного рода. Вот у Хармса была такая счастливая способность смеяться буквально надо всем: и над смертью, и над политикой, и над жизнью, и избывать в этом смехе свой ужас и страх. По-другому это понять невозможно.
Беседовала Ксения Щербино
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика. - Другие. После Бродского.
Литература on-line. Каким должен быть правильный поэтический перевод? - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Пуля для Крусанова .
Партия в преферанс с фон Триером. Павлу Крусанову в день пятидесятилетия. - Игорь Манцов, Вадим Касаткин: «Америка-красавица и карнавальная преисподняя…».
Диалог июля. Об Америке и России, геополитических монстрах и сопутствующей каждому из этих монстров культурке. - Ангельский концерт.
«Ну и что Бог?» — спрашивает фотограф Борис Михайлов, главный свидетель исчезновения человечества. - Что из этого поллуччилось.
«Проект «J». О концепции лика Сына Божьего» от Ромео Кастеллуччи. - О некоем плохише и его двоюродных вавилонских братцах.
Что такое постмодернизм в политике. - В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин?
