Сорокалетний юноша, воспитанный на Юзе Алешковском и Веничке Ерофееве, с трудом адаптируется к новым временам. До того привык к скудости, серости и ущербности любого пространства, лежащего вне дорогих автомобилей, гламурных кабаков и элитных посёлков.
1.
— Смотри-ка, симпатичные-то девки теперь и в метро попадаются, — с не вполне понятной интонацией как-то отметил один мой циничный знакомый. — А мне казалось, они уже наглухо пересели в мерсы, бэхи, вольвы и др.
Говорил он это в 2000 году.
А тут в магазине «Шестой континент» тот же охальник, стоя в короткой очереди в кассу и нежно прижимая к груди пять бутылок французского вина, сказал мне громким шёпотом: «Гляди, какая коза: щаз подойду и скажу: «Девушка, это лишнее — носить лифчег, если у вас такие ноги!» И заметь — мы с тобой в простом московском «Континенте», а не где-то типа в Жуковке…» Настроен он был решительно. Пришлось отговаривать. Даже удерживать.
Воспитанный на Юзе Алешковском и Веничке Ерофееве, этот сорокалетний юноша с трудом адаптируется к новым временам. То есть вот уже почти 10 лет прошло с тех пор, как симпатичные девицы были вновь замечены им в метро, а он всё никак не освоит их наличие в публичных местах. До того привык к скудости, серости и ущербности любого пространства, лежащего вне дорогих автомобилей, кабаков и посёлков.
Впрочем, не вполне ясно, чего больше в его открытиях: глубокого удовлетворения или смутного сожаления. Ведь и у него самого машина солидной марки, да и в Переделкине, и на Николиной Горе, и в других местах он хоть и не каждый день, а всё ж таки выпивает-закусывает. То есть, может, ему и вправду жаль, что красотки вырвались за уже не вмещающий их стати, снабжённый сигнализацией периметр — под жадные взгляды плебса. Но ведь ничего — рассекают себе преспокойно под прицелом цепких глаз в своих штанах на бёдрах и радуются приятному вниманию сограждан, ничуть не чувствуя себя замарашками. А в положенный черёд осваивают «десятки», подержанные «тигры» и «лупы» и катят, куда душа пожелает.
2.
Сдаётся мне, порой мой знакомый не без лёгкой тоски вспоминает советские времена, когда абсолютная невозможность преодолеть забор так называемого цековского дома или дачи была настолько очевидной, что даже и не рассматривалась. Но зато стояла жёсткая задача: достать торт «Птичье молоко» и сапоги женские, которая представлялась хоть и трудной, но всё же разрешимой.
Похоже, его чуть-чуть смущает, что изменилось качество повседневных задач гуманитарно образованного человека: при Советах надо было изо всех сил расстараться и достать хорошую книгу… Простенький Newsweek люди, знающие язык, считали хорошим подарком, а уж общение с зарубежным коллегой о высоком было редкостью, и притом не всегда безопасной.
Что ему, приятелю моему, теперь делать с библиотекой сам- и тамиздата, собранной ещё до glasnost’и? Ведь всё это продаётся в Доме книги. Кому похвастаться коллекцией плёнок Александра Галича и Юлия Кима (среди которых, кстати, есть записи уникальных квартирников)? Да, ценители прищёлкнут языком… Но их так мало. Что нынче собирать и скрывать от чужих глаз? Протестные выкрики панк- и ой-команд? Юдофобские зонги Жанны Бичевской? Ролики с записями скинхедовских бесчинств? Или лекций Гейдара Джемаля? От всего этого ломится интернет… Нет, моему знакомцу не по себе.
3.
Он бегает на гей-парады, «марши несогласных» и первомайские митинги красных. Хотя (как пишут на сайтах знакомств) строго гетеро, недолюбливает Каспарова и отнюдь не зюгановец. Его просто прёт. Он, видно, при большевиках тосковал по свободе собраний, а потом что-то всерьёз упустил в перестройку. Возвращается весёлый, зовёт в рюмочную. Есть одна такая у метро «Новокузнецкая» — «Второе дыхание». Он уверен: там под потолком и дуют струйки брежневско-андроповского духа. Толкует: не надо геям мешать, пусть себе топают, ну как в Берлине. Или: зачем они душат свободу печати… А то: знаешь, а этот юноша Удальцов из АКМ хорошо говорит!.. Изумляюсь: он же при бровастом Лёне уже был взрослым и знает, что такое настоящая несвобода — слова, печати, собраний, любви. Что такое несвобода вообще. Кому ж он шёпотом кричит в рюмочной «Верните выборы, гады!»? При Советах так и не зашёл на избирательный участок? А вьюноши, стонущие о революции? Впрочем, им-то простительно: они не знают, как это бывает, когда по утрам «…в эфире «Пионерская зорька», а в рабочий полдень — песня «Есть у революции начало, нет у революции конца» в исполнении хора работников сферы обслуживания. И всё же…
Давай по одной! Он махает рюмочку, заедая бутербродиком с сёмгой…
Но самое смешное, продолжает приятель, — обилие пятнистых городовых и солдатиков. Стоят они, жмутся, чувствуют плечо товарища, нервничают. Пробегает бледный подполковник с рацией. Атмосфера сгущается — зажигает в глазах «несогласных» праздничные лампочки. Веет предкраснопресненским ветерком — вот щаз молодайка в модной шали закричат: «Ка-за-а-аки!! Ка-за-а-аки!!!» И толпа — врассыпную. А курсистки, обняв фонарные столбы, станут швырять листовки… Смотрел фильм «Бауман»? Вот типа того. И верно ведь, гоняют их… А зачем? Горсть людей шумит, машет флагами и показывает миру, что можно в России. То есть добротный уровень свободы в стране.
Что в России есть казаки, пламенные революционеры и мундиры голубые — мир знает из фильма «Доктор Живаго». А вот что совсем небольшая группа граждан может вдоволь накричаться парой-тройкой лозунгов — это Запад любит, чтоб ему как можно чаще повторяли. Потому что ведь ему всякий раз приходится вымучивать добрую улыбку, когда его центурионы затопчут столько-то и столько-то политых из водомётов антиглобалистов. А так улыбка выходит значительно проще: мол, есть в нашем мире примеры соблюдения всего, что положено, показанные нам богатой нефтью, газом и приятными людьми новой, свободной Россией…
4.
Тут он вспоминает, где мы и зачем, и, пародируя советский стайл, спрашивает: «Ты будешь?» Ещё один стаканчик идёт хорошо и, как положено, под рыбку. Выходим на Пятницкую. У метро буйно машет стягами «Молодая гвардия».
— Корчагины, Корчагины, — ликует мой циник.
Держу его под руку. Мне как-то неловко.
На нас косится карим глазом сторожащая пикет юная дама-городовой. Рыжая гривка. Набекрень пилоточка. Форменная рубашечка с коротким рукавом. Эмблемы. Попка — орехом. Очень длинный и тонкий каблук. Ноги — оч-ч-чень даже ноги. На поясе — потёртая кобура. На груди — сияющий жетон. О-о-о, отчего в милицейской форме не предусмотрели хотя бы намёк на декольте?!
— Щаз подойду, зззделаю ей комплименд, — жужжит приятель.
— Пошли-пошли, — веду я его к такси, — сам знаешь: шаг влево, шаг вправо…
Не покидай нас, о сладостный московский Июнь!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
