Перенасыщенность возродила слоган советской продавщицы «Вас много, а я одна», но теперь это всеобщее социальное самоощущение. Продавцов на планете семь миллиардов, почти все могут до меня дотянуться, а я одна.
Привычный ответ на вопрос, кто ты, стал как бы нерелевантен: вопрос ведь в том, с какой ты планеты, в чём твоё назначение, смысл, что копаешь, зачем копаешь.
Один продвигает хай-тек, другой расшифровывает древних, «кандидаты в доктора» — вообще племя, затерявшееся в джунглях, хотя все называются одинаково: «учёный».
Писатель писателю тоже рознь: кто занимается тренингами сознания, кто воспитанием чувств, кто создаёт эффект погружения в недоступную среду, какой-нибудь рай Рублёвки или ад русской деревни, кто пишет хронику, структурирует мироздание или сочиняет рецепты — всё это разные виды деятельности.
А то, что инструментом является язык, так он ныне не тайное знание, улица больше не корчится, безъязыкая.
Вседоступность вообще и всеобуч в частности кардинально изменили представление о литературе, художестве, науке.
Уметь — почти пройденный этап. В искусстве — совсем пройденный: неважно, умеешь ты рисовать или нет, выучиться живописать травинку и морщинку может каждый, потому что эра с заданием «перепиши от руки» завершилась.
В литературе — в основном пройденный: складно писать тоже не вопрос (все и пишут). Если чего и ждать от литературы — откровения. Хотя бы его обещания.
Всё остальное вполне находит читателя: не будь книг, читали бы любые буквы. Это пусть и отмирающая у детей, но у взрослых пока что фундаментальная потребность: читать буквы.
В науке и технике знания и умения, напротив, оторвались от профанного мира так далеко, что непосвящённому и не объяснить, кто ты и чем занимаешься. Там свои языки, и всё, что мы знаем о новых открытиях, — на совести писателей-толмачей. Кажется, что наука, как и всё нынче, стоит в пробке.
Всех и всего необозримо много. Ментальное пространство похоже на свалку отработанных отходов вперемежку с новыми игрушками, и свалка эта круглосуточно стонет: «Купи, ну купи», как зазывал один московский ресторан из громкоговорителя: «Съешь сколько сможешь, съешь, съешь».
Перенасыщенность возродила слоган советской продавщицы «Вас много, а я одна», но теперь это всеобщее социальное самоощущение. Продавцов на планете семь миллиардов, почти все могут до меня дотянуться, а я одна.
Каждый из продавцов сиротливо стоит со своим товаром: «Купи», и он тоже один в толпе, и, чтоб его услышали, он должен уже не орать, а устраивать пожарное шоу.
Хочется спрятаться, тем более что прежде вечность была впереди, всё надо было сохранять, запечатлевать, а перевод в цифру сбрасывает реальность, как лягушачью кожу.
И значит, можно со спокойной совестью стать отшельником. Замолчать самому. Заткнуть уши. И ждать откровения.
Но, как ни странно, не будучи вовлечённым в социальную жизнь, отходишь на необитаемый остров абстрактных понятий, то есть ещё большей банальности. Коммуникация с людьми, живущими предметно, детально, связанно, становится невозможной — это само собой.
Но обидно, что, уйдя в отшельники ради постижения главного, которое в замусоренном пространстве едва высматривается и выслушивается из-за обилия помех, ничего не постигаешь.
Откровение нашей эры, оно как происходит: физик опознал не опознанную прежде закономерность, технологи взяли и протянули электрический, телефонный, оптоволоконный кабель, построили эфирный улей с сотами — и в тупике, в котором человечество периодически оказывается, появилась дверь. Куда?
Тут можно думать куда, но раз дверь появилась, надо её открыть и идти. А чтобы сесть в уголке и никуда не идти, нужен галлюциноген: например, писание, которое считаешь священным, но говорить всё время будешь на этом устаревшем языке, потому что если и был «голос с неба», который записывали под диктовку, — записывали люди, на языке своей общины, своего времени, своих возможностей понимания.
Можно считать: нет стен, нет тупика, есть вечная и всегдашняя тарелка-антенна Земля, сигнал на неё поступает с опозданием в миллион лет и вот однажды он поступил онлайн и мы с ним живём.
И нам плевать, что единственный экземпляр исписанной от руки глиняной таблички, пергамента, папируса превратился в многотиражное издание, и что человек летает, хотя летать не должен, и что он теперь знает о том, что «истинных религий» — смыслообразующих фундаментов, архитектурных проектов, формочек — много.
Схватившиеся за свою традицию веками говорят одно и то же, делают одно и то же — воспроизводят: себя и свой образ жизни. Время же поставляет изменения: архивирует в языке усвоенное и насыпает новую порцию.
Да, в целом поток кажется космическим мусором, но кто ищет, тот бесконечно сортирует: зёрна — плевелы — зёрна — плевелы. И тут уж зависит, кто что ищет, у кого глаз острее, процессор быстрее, душа тренированнее.
Высказываясь о чём-то, то есть вживаясь мысленно и чувственно в разные «всплывающие окна», уже работаешь над прорубанием реального окна, двери в будущее. Будущее всегда представлялось ненаставшим временем, сейчас оно кажется скрытым пространством, освоение которого «вглубь» и «вширь» — синонимы.
Одновременно происходит переформатирование пространства знакомого, обжитого, и это всегда болезненно — как ремонт, переезд, пожар и наводнение. Участвуешь в проекте, и вдруг говорят: «Проект закрыт».
Даже если ты этот проект ненавидел — всё в нём знал, как в собственном доме. Новый проект — травма. Одни его ругают, другие в нём выживают (а в предыдущем — жили), третьи — его разработчики и азартные игроки.
Проект Римской империи был закрыт, заменён другим, мелкими очагами монастырей на диких землях, но на самом деле это было переформатирование того же проекта, ещё одна битва богов и гигантов, человекообразные боги всегда побеждают тех, которые выросли в «красных гигантов» (пользуясь астрономической терминологией) и стали походить на горы, планеты, звёзды.
Так было до сих пор в человеческой истории, которая проживается в измерении незримом, осознаваемом как «мифология», «вера», «философия». И мы оттуда извлекаем тем не менее свою жизнь, постепенно овеществляя, делая видимым и осязаемым то, чего наши животные формы не вмещают: телефон, интернет, самолёт.
Потому к «технике» я отношусь не как к посоху, опираясь на который шагает всё тот же человек всё по той же тропинке, а как к сданному экзамену, переводящему нас на новый уровень, в другое качество. Постепенно, незаметно, но всё же.
Чертежи Леонардо были неосуществимы. Обычно неосуществимое в данный период времени — искусство для искусства. Пишется литература: утопии социальные, фантазийно-технологические, умозрительные — то, что в уме сидит, типа путешествий во времени, а реальности за ними не видно.
Пишутся портреты этносов (русского — Гоголь, Достоевский, Чехов, Ильф и Петров, европейско-русского — Л. Толстой), мантры-заговоры (стихи), а Леонардо в своём XV веке жил и в ХХ тоже.
Литература предвосхищала науку, а в ХХ веке, став с ней вровень (дискуссия «физики или лирики»), стала отставать. Не только от точных наук, но и от гуманитарных, став как бы их иллюстрациями, адаптациями для масс.
Теперь школьники и студенты пользуются краткими пересказами и рефератами классики, вывешенными в Сети, читать тома мало кого заставишь. Так в своё время мы, студенты филфака, поступали с курсом современной советской литературы.
Читать эту муть (так мы, не сговариваясь, к ней относились) не хотел никто. Список обязательной литературы распределяли между собой: каждый читал один роман и пересказывал другим. Мне, помнится, достался Василий Белов.
Сегодня восприятие сильно отличается от того, которое было «всегда». Прежде всего оно расфокусировано: движущаяся картинка в центре, под ней аннотации текстов, заголовки слева, заголовки справа, бегущая строка снизу — и всё о разном.
Глаз привык скользить, выхватывать ключевые слова, сочувствовать одним миллионам незнакомцев и ненавидеть другие. По минуте на каждого.
При этом есть фон жизни, благоприятный или нет, и в этом втором случае оттягивающий на себя внимание: отбрёхиваться, злиться, напиваться, вызывать жалость сторонних наблюдателей, потому что собственные эти страдания кажутся со стороны карикатурой, гуманитарная мысль уже подробно их систематизировала, литература не раз живописала — а ведь этот «фон» и есть собственная, личная, единственная жизнь.
Но она бежит в потоке точно таких же жизней со сволочными соседями, кровососами-чиновниками, некомпетентными работниками, муторными супругами и коварными любовниками, — ничего в этом своего как раз нет.
Это действительно фон, выученный наизусть и заархивированный, — для насыщения и осознания своего надо всматриваться во всё пространство, сидеть с удочкой-антенной у океана и ловить, ловить.
Да, их много, а ты один, — и это новое домашнее задание.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
