«Перс» вышел живым и горячим, потому что это — поисковый текст, способ проверить и сформировать какой-то новый, собственный жанр, сидящий меж всех известных науке стульев. Поиск и есть приключение, неважно, где и на каком уровне произведения заключённое. И это чувствуется. Считывается.
Пока читал роман (следовательно, думал над колонкой), название рецензии менялось едва ли не с каждой главой: «Перс» постоянно поворачивается к нам разными гранями.
Духовный, да и душевный накал его велик, хотя порыв этот непостоянен: иначе же можешь не выдержать. Этакий ток переменного напряжения.
Первоначально я хотел назвать эту колонку В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО то ли времени, то ли пространства, поскольку главный герой его, геолог-разведчик (и просто хороший человек) Илья Дубнов, давным-давно ставший гражданином мира и живущий в Америке, возвращается в места детства.
Других посмотреть и себя показать. Наверстать упущенное. Возобновить прервавшийся после переезда отсюда полёт. Экзистенциальную изжогу заесть. Друга найти, с которым когда-то постигал мир. Друга Хашема с горбом и сросшимися бровями — а он теперь егерь, следит за заповедником в Ширване и разводит птиц.
Ну, или же, как вариант, ДРУГИЕ БЕРЕГА, поскольку прикаспийское детство рассказчика с всевозможными пионерскими увлечениями (морскими экспедициями, походами в горы и детским театром), со странными соседями и сочными фруктами так сильно походило на Рай, откуда всех изгоняют взросление и взрослые хлопоты.
Второе название, записанное в блокнотик, — ПТИЦЫ, ИЛИ НОВЫЕ СВЕДЕНИЯ О ЧЕЛОВЕКЕ. Во-первых, тема пернатых пролетает через весь роман. Иличевский выказывает себя знатным орнитологом, то рассказывая, то рассуждая о разных видах соколов. Их повадках. Или же о хубарах, на которых соколы охотятся.
Во-вторых, автор ещё много о чём и о ком рассказывает и размышляет. Потлач такой: «Перс» буквально переполнен сведениями, гипотезами — по нескольку на страницу.
Начал было выписывать все эти отступления в блокнот, но быстро понял: фактологическую часть «Перса» сложно отделить от нарративной. Они здесь спаяны.
Особенно важными для понимания книги, тем не менее, оказываются рассказы о Луке, колонии первых на земле клеток, общем предке всего живого и о социальных сетях; об особенностях интернет-общения и реалиях библейских текстов; о персидских большевиках, «людях леса» дженгелийцах и, между прочим, Степане Разине.
Есть здесь биографии Нобеля и Шаумяна, Блюмкина и Хлебникова, реинкарнацией которого воображает себя Хашем, изложение мирополагания хуруфитов и история большевистского Закавказья.
Исторических отступлений у Иличевского особенно много, из-за чего в какой-то момент вспоминаются многоголовые романы Владимира Шарова о коллективных телах и рецензию хочется назвать уже СЛЕД В СЛЕД, или ДО И ВОВРЕМЯ.
Или же РЕПЕТИЦИЯ (тем более что большое место в «Персе» занимает самодеятельный театр, ставящий спектакль о жизни и стихах Председателя Земного Шара), в которой точно так же театральная игра заводит труппу театра слишком далеко...
Можно увидеть в этом стихийном вики-энциклопедизме «Перса» уступку жанровому канону современной западной беллетристики. Та, сублимируя собственную утилитарную бедность, переполняет свои страницы дополнительными знаниями (как Дэн Браун какой-нибудь или же авторы модных искусствоведческих детективов).
Однако всезнайство Иличевского имеет иную природу — информация помогает ему поддерживать внутреннее горение интеллектуальных поисков. Маркирует накал пограничных состояний, строит умозрительную интригу. В «Персе» происходят приключения не только людей, но и мыслей. Как чужих, так и авторских.
А ещё мне хотелось озаглавить свои заметки о романе НЕФТЬ. Не только потому, что «Перс» прошит ею как чёрной нитью (Иличевский последовательно формирует современный мифоряд, основанный на древних сказаниях и сказках), но и потому, что так называется поэма Алексея Парщикова, которому «Перс» программно посвящён.
Где-то Иличевский писал, что перед тем, как приступить к написанию новой книги, любит делать поэтический текст будущего текста. Кажется, в случае с «Персом» таким лирическим конспектом является именно это долгое и особенно густое парщиковское стихотворение.
…там, где реки друг к другу валетом слушают колокольцы Валдая,
пока сон заставляет жевать стекло, но следит, чтоб его ты не проглотил,
сердцевина Земли тебя крутит на вагонных колёсах, сама собой не владея,
нефть подступает к горлу. Её на себя тянет, к ней жмётся прибрежный ил…
Проза Иличевского ведь растёт из метаметафорической поэзии. Он её прямой наследник и продолжатель. Его стиль — тот случай, когда почва, унавоженная мощными поэтическими открытиями, казалось бы, ушедшими в воду, вышла в неожиданном месте, дала толчок для развития странной, метаметафорической прозы.
Проза ведь всегда приходит потом, после. Иличевский делает «Перса» по канонам метаметафорического стиха — медленно разворачивающейся панорамы с обилием метафор, набегающих и стирающих друг друга; с кругами расходящихся лейтмотивных цепочек и ассоциативных кругов, рассыпанных по главам, перекликающихся и кликающих друг на друга. Да, «Перс» — крайне интерактивная книга.
Несмотря на предельный, сгущённый даже [бумажный] [головной], интеллектуализм, «Перс» весьма кинематографичен. И путешествие в сторону диких стран откликается массой визуальных цитат и отсылок.
Вспоминаешь, скажем, фильмы Гонсалеса Иньярриту, где все персонажи зарифмованы общей ответственностью, а мозаика как бы разрозненных сцен внезапно собирается тугим узлом в единое затяжное похмелье.
Вспоминаешь и высокое и тусклое похмелье Тарковского, цветастые платки Параджанова, современные турецкие, иранские ленты, где медитация и любование миром даны встык с прыгающей псевдодокументальной камерой…
Но особенно чётко параллелишь «Перс» с песчаным колоритом ПОД ПОКРОВОМ НЕБЕС Боулза—Бертолуччи, персонажи которого точно так же хотели сбежать от себя и от груза цивилизации, затерявшись где-то в африканских песках. Да видно, нельзя никак.
Иное время принесло иную степень радикальности, однако тяга к чужой дикой хтони, к другой цивилизации, за широкую потную спину которой можно спрятаться от типового существования, осталась прежней. Давно, усталый раб, замыслил я побег…
«Перс» написан человеком, заворожённым кровокипящим Исламом; его автор примеряет альтернативные истории не только для себя, но и для всего остального мира, и уже непонятно, кто, собственно, перс — Хашем, вообразивший себя мессией, или сам Илья Дубов, слушающий океан и слышащий, как он дышит.
И если так, то рецензию можно было бы озаглавить ПИРС, так как орнаментальная, дерзко сконструированная и резко пахнущая проза о путешествии на берег Каспия вырывается в море подобно взлётной полосе, с которой можно воспарить, подобно соколу. Ну или хотя бы подобно хубаре.
Фасеточная филоновская ФОРМУЛА МИРОВОГО ПРОЛЕТАРИАТА подходит к заголовку этой колонки точно так же, как диск Майкла Наймана THE PFOTOGRAPHER, ведь сам Дубов признаётся, что фиксирование реальности давным-давно превратилось для него в ВЫСОКУЮ БОЛЕЗНЬ, разрастающуюся к финалу до полубезумия.
«Дело в том, что я всё время фотографирую, фотографирую, это тик. Это разновидность психологического заболевания, перепев аутизма, объектив — лучший барьер зрению перед миром, матрица — лучшая сетчатка, шторка — веко. Щёлк — и меня нет, мне теперь это не нужно видеть, перемалывать, тосковать. Если ситуация не позволяет фотографировать, то я непременно возвращаюсь и фотографирую уже пустое место. Я заговариваю реальность кадром…»
Ну а «если вдруг у меня нет с собой фотоаппарата, я снимаю сквозь рамочку скрещённых пальцев…»
Поэтический кинематограф. Веер из мгновенных полароидных снимков. Раскодированное стихотворение. Альбом марок со спецгашениями. Клястер для кластеров. Бедекер для органов чувств.
«Перс» ведь получился таким живым и горячим потому, что для Иличевского это поисковый текст, способ проверить и сформировать какой-то новый, собственный жанр, сидящий меж всех известных науке стульев.
Поиск и есть приключение, неважно, где и на каком уровне произведения заключённое. Это чувствуется. Считывается.
Большая книга, возвращающая веру не только в литературу.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Аркадий Ипполитов: «Символическое содержание? Я его создаю…».
- Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Успокойте меня!
Книга К. Юханнисон «История меланхолии», переведённая со шведского и изданная «НЛО» - идеальный новогодний подарок для людей с богатым воображением. - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Words, words, words.
«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в театре «Практика». Занимательная математика. - Другие. После Бродского.
Литература on-line. Каким должен быть правильный поэтический перевод? - Пусто и густо.
Вышли и представлены публике два фотографических альбома Вивиан дель Рио. - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Можно не быть богом.
«Литература online». Писатели Елена Чижова («Терракотовая старуха») и Всеволод Бенигсен («ВИТЧ») попрощались с цивилизацией интеллигентов.
