Своими акциями Марина Абрамович ставит важнейшие вопросы. Кем является исполнитель и кто же теперь перформер-автор в этой принципиально новой конструкции? И чем в ней является музей?
В сентябре в Москве в «Гараже» ожидается ретроспектива Марины Абрамович The Artist is Present, впервые показанная весной 2010-го в Нью-Йорке, в МоМА. Повторится музейная документация сорока лет её перформансной истории. А её история, по сути, аккумулирует в себе весь жанр. Как бы ни были значимы другие художники и их жесты, никто не прошёл столь последовательно по этому пути. Повторится и «реперформинг» — живое воплощение сменяющимися исполнителями её перформансов и её парных перформансов с Улаем (Uwe Laysiepen). Исполнители пройдут отбор и жёсткий тренинг.
Поначалу именно этот реперформинг казался самым важным. В нём сходились вопросы без ответа — не становится ли перформанс театром, шоу, цирком?
И кем является исполнитель, и кто же теперь перформер-автор в этой принципиально новой конструкции? И чем в ней является музей?
Но по мере изучения в Сети материалов прошлогоднего события в Нью-Йорке стало ясно, что ещё острее все вопросы возникали в реальном времени беспрецедентного нового перформанса самой Марины, её ежедневного, неподвижного и безмолвного присутствия.
«The Artist Is Present» — Marina vs. All
«А что если найдутся люди, которые захотят сидеть там весь день? ... Если кто-то сидит там весь день, лишая других людей этого опыта, он сам отвечает за своё поведение. Я просто хочу быть там, как рок, так что, когда вы приходите, я всегда там» (Robert Ayers in conversation with Marina Abramovic).
Ракурс сверху. Пустое пространство атриума. Два стула. Между ними стол. (Или жертвенник?) На одном из стульев — черноволосая античная статуя, одетая то в тёмно-синее, то в белое, а на открытии проекта — в красное. (Напомню, статуи одевали и раскрашивали, привычный для глаза обнажённый мрамор бесконечно далёк от реальности.) Она сидит, ожидая посетителя (молящегося, приносящего жертву, получающего помощь).
Художник присутствует. Шесть дней в неделю, с открытия до закрытия музея. С утра люди занимали очередь, чтобы сесть напротив неё и помолчать.
Собственно говоря, что особенного? Обычное офисное расписание. Только без ланча и перекуров, а вместо неподвижного взгляда в экран и мелких движений рук — статика, концентрация на каждом решившемся выйти в пустой центр атриума.
«Вы работаете в музее?» — «Да». — «Кем?» — «Скульптурой».
Не подтверждение ли это довольно нелепого статуса перформанса? В Венеции, в 1997-м, её премировали по разряду скульптуры за «Балканское барокко». Просто потому, что перформанса нет в номинациях вековой давности. The Artist is Present — «Присутствие художника — художник в присутствии» (кто не помнит, так в России назывались казённые места, конторы века полтора назад) — нечто среднее между посещением офиса и храма. Собственно, сегодня всё проницаемо и перетекает одно в другое, музей — офис — храм. И оба места, и визитёра, и статуи, — места для художника. Некоторые художники так и поступили — выстроили свои сценарии, так или иначе соотнесённые с её, главным, и сделали себя не просто частью коллективного партнёра, но противостоящими соавторами. Это отдельные истории, как и монологи в Сети тех людей, кто не позиционирует себя как художник, но пережил этот интерактив как важное личное событие. Многочасовую фото- и видеодокументацию этого действа мы в сентябре увидим.
Но у самого перформанса, продлившегося в МоМА 736 часов, повторения не будет.
«…Всё в моём детстве — о тотальной жертвенности, будь то в религии или в коммунизме. Это как клеймо, которое выжжено на мне. Вот откуда во мне эта безумная воля» (из интервью М.А.).
В какой-то момент она осознает, что искусство более не принадлежит плоскости загрунтованного холста и хочет управлять картиной неба, где вместо красок — самолёты со шлейфами дыма. Ощущение могущества Творца. Это переходит в интерес к собственным пределам и серию жестоких инициаций 73—75-х годов. Завершает серию «Ритм ноль». Художник — жертва, роль жреца отведена зрителю.
На этой точке произошёл переход в другой статус. Встреча с Улаем породила воплощение андрогина, которое они на протяжении 13 лет исследовали и демонстрировали. Они родились в один день и соединились в жреца-жертву, испытывающего на прочность и зависимость части собственного единого тела.
Периоды их совместных действий можно описать как самоубийственную страсть андрогина, самосозерцание андрогина, разделение андрогина.
Чтобы попрощаться, они три месяца шли по Великой Китайской стене навстречу друг другу.
Если просмотреть историю современного искусства как процесс экспансии в пространство жизни, прощальный перформанс Марины и Улая на Великой Китайской стене (The Great Wall Walk, 1988) обозначает пик и последний предел, после которого началась апроприация радикальных практик шоу-бизнесом, политикой, массмедиа.
Уже с середины 90-х территория искусства сжимается, демонстративный побег перформеров в немаркированное пространство, как и бегство концептуалистов в земляные работы, в итоге обернулось колониальным приключением. Они оказались в ролях конквистадоров, отсылающих на рынки и в музеи добытые ценности.
И опять как никогда остро встаёт вопрос о художнике: кто он? Творец? Служитель? Жертва?
Сорок минут неподвижности перед камерой Йозефа Бойса (Josef Beuys. Transsibirian Railway, 1970) и его сто дней беспрерывной речи на «Документе» — не из них ли родились её ранние, одиночные, испытания пределов, а потом и видеоперформанс с луковицей (The Onion, 1995)?
Она перед камерой ест луковицу, рассказывает о себе (уже расставшейся с Улаем) и плачет — потому что ест луковицу, и ест луковицу — потому что плачет.
Семь тысяч камней у Йозефа Бойса замещались посадкой семи тысяч дубов — так была задана соразмерность античному мифу. В следующие десятилетия Марина Абрамович готова продолжить в этом же потоке жизни-искусства, в этом же мифологическом масштабе. (Напрашивается метафора — не произошла ли она как Афина, учитывая лакуну от ранения в черепе классика?) В какой-то момент она тоже работает с глыбами, сопоставляя с ними своё телесное присутствие. Потом её серия работ с костями и скелетами завершается «Балканским барокко».
Всё, что продемонстрировано, несоизмеримо с нашими обыденными невротическими чувствами и суетливым движением. После 90 дней прощального пути навстречу Улаю было долгое одиночное странствие. По ходу взаимодействовали тело и камень, постепенно формировалась та живая статуя, созерцающая паломников, которую можно было увидеть в атриуме МоМА год назад.
В мире, где кинозвёзды заменили богов, она настаивает на статусе верховной жрицы иного культа, вобрав в свой опыт шаманские практики трансгрессии и тибетский аскетизм.
Её миф целостен, последователен и завершается постройкой храма, где жрецы знают алгоритмы замещения тела мрамором — медленного, через бесконечную медитацию, или мгновенного, как вдох и выдох, неожиданно продлённый на века.
В полной документации 736 часов её присутствия в атриуме более полутора тысяч лиц её визави составляют человеческое единство. Только зрение из другого пространства, из «послесмертия», так способно охватить всех и вся.
А вот и ответ сразу на два вопроса: почему не будет в Москве повторения её марафона и повторяем ли перформанс в принципе?
— Нет. Там, в Нью-Йорке, произошло событие, выходящее за рамки любого шоу. Через 22 года после прогулки по Великой Китайской стене он вошёл на площадку и сел напротив неё.
Улай!..
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Театр мертвых блох, в котором ничего не происходит.
Арт-группа «Археоптерикс» и этно–концептуализм. - Александр Верёвкин: «Мои кривые картинки можно и не относить к современному искусству…».
Лучший современный российский абстракционист объясняет искусство почеркушечек. - Игра с искусством.
Экспозиции 4-ой московской биеннале, современного искусства, размещенные на Artplay, по соседству с основным проектом. - Кости столицы.
«В присутствии художника» Марины Абрамович в «Гараже» — безусловно, лучшая выставка года. - Интерактивная пустота.
«Переписывая миры», основной проект 4-ой московской международной биеннале современного искусства, выставленный на двух площадках. - Борис Юхананов, Алексей Тютькин: «За новопроцессуальными произведениями будущее».
Театральный режиссёр и кинокритик: разговор Монстра и Менестреля о сути видеоискусства. - Диалог во сне с завязанными глазами.
Художники Юрий Альберт и Марина Перчихина о метафоре неудачи и визуализации сна. - Зимний взят, или Полное «Полнолуние».
Как это было. Репортаж из Сочи с самой загадочной и странной музыкально-театральной акции фестиваля «Территория». - Disappointed.
Хаим Сокол и Алексей Каллима разочаровываются в жизни и в искусстве в галерее Марата и Юлии Гельман на «Винзаводе». - Елена Мельникова-Григорьева: «Искусство в полном говне».
Кино, вино или домино? Известный семиотик из Тарту предсказывает будущее искусства. Как ближайшее, так и самое отдалённое.
