Вроде не так давно было, а кого из нас, современников, ни спроси, вразумительного ответа не дождёшься, кто там был да против кого. Многие вообще не заметили в августе никакого путча и очухались лишь под Новый год, проснувшись в другой стране. Сами участники событий вроде пытались объясниться, да уж больно оно с самого начала было перепутано. И ещё больше запуталось, когда в девяносто третьем вновь случился путч, ровно на том же месте.
Нынче к круглой дате вновь вспомнили о персонажах недавней истории, и о тех, кто устроил заговор, и о тех, и кто им противостоял — в Белом доме и вокруг. Но если уж вспоминать, то помимо этих да безмолвствовавшего, как водится, народа были и другие, на третьих ролях — малозаметные чиновники-столоначальники, винтики государства, тонувшего на их глазах. Интересно, чем они занимались, что видели, что чувствовали. Да не в их привычках много рассказывать. Попробую-ка взять слово от имени одного из них, пусть и не самого типичного, такого, знаете, страдающего конформиста.
День первый. По пути на работу
Девятнадцатого августа, обогнав на шоссе колонну танков или, может, бронетранспортёров, я вернулся с дачи в Москву и, приняв душ под звуки доносившегося из комнаты «Лебединого озера», поспешил защищать демократию. Нет, не к Белому, а к серому дому, бывшей школе-пятиэтажке. Там ютилось скромное эрэсэфэсэровское ведомство, где я совместительствовал в качестве одного из советников его руководителя.
Тем летом в Москве было сразу два президента и министерств — тоже по паре, союзное, во главе с министром-коммунистом, и республиканское, управлявшееся, разумеется, демократом. Министры, молодые и энергичные, оба из недавно избранных народных депутатов, свои должности получили недавно, один — из рук союзной власти, второй — соответственно, российской. Оба честно отрабатывали оказанное им доверие и между собой не ладили.
Собственно, министерств и прежде было по два, главные вопросы в любой отрасли обычно решались в союзных ведомствах, республиканские же существовали отчасти для декорации, надо же было чем-то доказывать федеративное устройство Советского государства. Никто не подозревал, что вскоре последние станут первыми и вся власть упадёт в их слабые, не привыкшие к тяжёлой работе руки.
…Я подходил к министерству с опаской, поскольку не исключал возможности скорых арестов демократов и их присных. И чувствовал себя отчаянно смелым, особенно в сравнении с другим советником, сказавшимся больным.
Тишина
Испуг прошёл при виде стоявшего на том же месте обшарпанного министерского здания, вокруг которого не стояло никакого оцепления, оттуда никого не выводили в наручниках, словом, не было всего того, что я навоображал себе по пути. Министерские чиновники занимались привычными делами как ни в чём не бывало. Телефоны и телефаксы работали, никому не пришло в голову их отключить. По ним на следующий день на места будут отправлять телеграмму с требованием не подчиняться, ни в коем случае не подчиняться гэкачепистам. Но это завтра, двадцатого августа, а девятнадцатого всё шло как обычно.
Тишина объяснялась отсутствием министра, пребывавшего в отпуске. Его секретарша по секрету поделилась со мной, что её босс, придя в себя от утреннего шока, откуда-то издалека звонил ей и интересовался, не сменили ли милицейский наряд на входе. Та спустилась вниз проверить — знакомый милиционер привычно дремал в вестибюле. В то время чиновники ещё не успели оградить себя от посторонних вооружённой до зубов охраной при металлических рамках да с мониторами.
Думаю, чувство облегчения испытали и Ельцин, и его близкие соратники. Вместо ожидаемого ареста они смогли спокойно доехать на казённых авто с правительственных дач до Белого дома и уже оттуда созывать митинги и рассылать прокламации. Сам Ельцин, говорили, только-только прилетел из Казахстана. И в первый, и во все последующие дни путча все московские аэропорты, и внутренние, и международный, работали в обычном режиме, всех впускали и всех выпускали, чему особенно удивлялись иностранцы. Они никак не могли поверить в то, что всё всерьёз.
Известный деятель позже рассказывал, как позвонил Адаму Михнику в Варшаву со словами «у нас переворот» и услышал в ответ: «Слушай, переворотов, которые оставляют рабочими все телефоны, не существует, успокойся».
Но переворот-то был, просто его организаторы не верили в возможность сопротивления и потому никуда не торопились, куда торопиться-то, в их руках были все, буквально все рычаги власти. В конце концов, это были руководители страны, от вице-президента до премьера, хотя и за исключением первого лица — Горбачёва, объявленного ими больным. В его болезнь, однако, никто не поверил, поскольку в обращении ГКЧП говорилось не столько о состоянии его здоровья, сколько о тупике горбачёвских реформ. Тут уж одно из двух: или заболел, или завёл в тупик — когда у чего-то слишком много причин, такое объяснение всегда вызывает сомнения.
…Чтобы как-то оправдать своё появление в министерстве, я немного потолкался в курилке. Там высказывались разные мнения по поводу происходящего, но большинство склонялось к тому, что скоро всё будет как прежде, до перестройки, ну, начальство поменяют, нам не привыкать, наше дело маленькое, мы же не кооператоры какие, прости господи.
Были и недовольные, те сгрудились в одном из кабинетов у транзистора и внимали «Эху Москвы». По радиоточкам, установленным во всех служебных помещениях, по всем трём программам транслировали то, что в советских фильмах с субтитрами сопровождалось словами «звучит тревожная музыка».
В приёмной министра был телевизор, но в новостях повторяли одни и те же грозные заявления ГКЧП, а больше особых новостей, кажется, не было. В перерывах между ними шли концерты серьёзной музыки, о которых потом ещё долго будут вспоминать тонкие ценители, — такое по телевизору, да ещё в столь густой концентрации, последний раз передавали в начале восьмидесятых, в дни похорон генсеков, один за одним покидавших этот мир. Остальные, напротив, страдали от отсутствия развлекалова. К тому моменту ТВ стало поинтереснее, чем прежде. Кашпировский и Чумак, латиноамериканские сериалы — уже отшумели страсти по рабыне Изауре, хотя богатые ещё не начали плакать.
С работы
По пути домой я на всякий случай заглянул в продмаг. Если кто забыл, прилавки тем летом были заставлены рыбными консервами, впрочем вскоре и они исчезли. В тот вечер, однако, в нашем магазине выбросили сахарный песок, народ разбирал, радуясь удаче. Один политграмотный дед стал нахваливать ГКЧП за нежданное появление сахара, но его не поддержала безразличная к политике очередь. Хотя от магазина до Белого дома была всего пара километров, судьба его обитателей мало кого волновала. Недовольство вызывало то, что больше двух кило в одни руки не давали.
В самом же Белом доме, размеры которого несравнимы с нашей пятиэтажкой, творилась страшная суета. Однако в этой суете в тот день, похоже, было задействовано не так уж много людей. Только один из моих тогдашних знакомых, чиновник не слишком высокого ранга, чьё рабочее место было в Белом доме, запершись в кабинете, по заданию ельцинского помощника обзванивал кого-то там в областных советах и осторожно выяснял настроения.
В основном же простой чиновный народ, а это немалая часть белодомовских обитателей, сидел за столами или прильнул к окнам, наблюдая за происходящим вокруг здания, а после окончания рабочего дня покидал место работы и шёл мимо собиравшихся защитников демократии, стараясь по возможности с ними не смешиваться.
Вечером по телевизору передавали пресс-конференцию гэкачепистов. К моему удивлению, вместо того чтобы вещать чугунными голосами о возвращении старого порядка, они почему-то лепетали что-то невнятное. На это мигом отреагировали журналисты. Не все, конечно, — большинство, как положено, задавало начальству подобострастные вопросы, не требующие ответов. Но одна юная девушка выкрикнула о государственном перевороте, а пожилой мэтр иронически поинтересовался у сидевшего в президиуме колхозного деятеля: «А вы-то как сюда попали?»
Социализм не вечен
И ничего, никого не повязали. Конечно, времена были уже не те, что прежде, безотчётный страх перед властью вроде бы прошёл, и всё же за недолгое перестроечное время со всеми его странностями и неизвестностью мы ещё до конца не понимали, куда всё повернёт. И уж во всяком случае мало кто ожидал отмены социализма, разве что замены его на немного другой, «с человеческим лицом», с одной стороны, и кооператорами (вроде забытых нэпманов) — с другой.
Кто ж мог представить, что Советский Союз рухнет? Солженицын пугал Запад нашествием коммунизма всего лет за десять до его падения. Всем, включая диссидентов, страна казалась монолитом, единственный, кто предсказал её распад, — Андрей Амальрик, да и то связывал это с войной с Китаем.
Между прочим, китайцы, как справедливо заметил Бегбедер, — это единственный народ, способный быть одновременно и очень капиталистическим, и очень коммунистическим.
Казалось бы, так не бывает, не зря же писатель дважды использовал слово «очень» — нельзя быть «просто» и тем и другим одновременно. Но китайцы всё делают, с нашей точки зрения, «очень». И в коммунизме они были первыми — по крайней мере судя хотя бы по масштабам культурной революции. Нынче же, не отказавшись от коммунистического вчера, плавно перешли в капиталистическое завтра.
Мы же перешли в капитализм сразу и бесповоротно, сами того не заметив.
День второй
Следующим утром я вновь поспешил на службу. Жизнь там закипела, источником видимой энергии стал вернувшийся из отпуска молодой министр, дверь в его кабинет не закрывалась, туда и оттуда сновали люди с бумагами.
Меня присовокупили к тем особо доверенным, кому поручили готовить бумагу о противозаконности объявленного в стране чрезвычайного положения. В действиях доверенных лиц, однако, никак не ощущалось единого порыва. Никто, казалось, не был особенно возбуждён и не проявлял своего отношения к происходящему, не охал и не возмущался. Похоже, все вели себя подчёркнуто индифферентно. Дескать, мы делаем свою работу, ничего личного. И пусть даже победит противная сторона, к нам не придерёшься.
Наверное, мы легко могли бы писать нечто противоположное, поддерживая тех, других. Кто тогда мог знать, кого именно в конце концов назовут путчистами? Ведь путч не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе.
Конечно, внутри у каждого возникал нехороший холодок. В конце концов, мы все были никакие не диссиденты, а обычные советские люди и трепетали перед партийными органами и просто органами, теми самыми, которые вдохновили ГКЧП на подвиги. А тут нам выпало писать такую крамолу, о которой ещё вчера подумать было страшно. И делалось это по приказу начальства, чем фантасмагоричность ситуации ещё более усугублялась.
Наша группа была не единственной. Министр, находившийся на прямой связи с Белым домом, по всей видимости, получал оттуда всё новые и новые задания, одно хлеще другого, и передавал подчинённым для исполнения. В курилке я услышал от коллег о проектах безумных указов, способных поразить самое смелое воображение. В них шла речь о запрете КПСС, закрытии коммунистических газет, ликвидации КГБ и прочих невероятных вещах. Кое-что из тех прожектов стало явью, но случилось всё позже, тогда же последствия для их авторов были, как любили говорить в те дни, непредсказуемы.
В душе я недолюбливал советскую власть и на кухнях с друзьями не раз её поругивал. Но здесь рядом были чужие люди, от которых я прежде не слышал о власти дурного слова. Понимая нелепость ситуации, все чувствовали себя не в своей тарелке и к тому же опасались вполне возможных санкций, когда большевики возвратятся и всё вернут под свой контроль.
С нервным смехом мы предавали бумаге безумные идеи, стараясь немедленно позабыть их содержание, а в свободную минуту выходили на соседнюю улицу подивиться танкам, которые, по словам Жванецкого, ходили по Москве вместо троллейбусов.
Продолжение следует…
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Приговор премьер-министру, или Как в стенах «пресс-клуба» родилось словечко «журналюга» .
Фрагмент книги «Красная дюжина. Крах СССР: они были против». - Артек. В поисках детства.
Репортаж из легендарного пионерлагеря. - Как питерские Москву захватили.
Отрывки из мемуаров Павла Малькова «Записки коменданта Кремля». - Европейцев в России – 13%, оплот евразийства – москвичи.
Исследование об отношении россиян к событиям ХХ века, а также их видение того, какой должна быть Россия. - Хорошо забытое старое.
Мифология вместо сознания. - Тайна Сталина. История одного заблуждения .
Фильм без экрана-2. - «Фильм без экрана».
Давайте поделимся друг с другом содержанием «фильмов без экрана», которые нам хотелось бы посмотреть. Создадим виртуальную замену не менее виртуального российского кино. - Наступление как оборона свободы.
Фрагмент из романа «Камни живые». - Недобрым словом.
«С барменшей М. случилась истерика. Она закричала: «Вы то хоть журналисты, но зачем должна погибать я!..!». - 20 лет спустя.
Живые воспоминания о непрошедшем.
