Два года я был частью некоего организма, некоей системы, в чём-то чудовищной, в чём-то уродливой, но в чём-то и хорошей, не говоря уж о том, что полезной. Я бегал кроссы в ОВЗК, разворачивал в ливень станции на полигоне, мёрз в карауле, задыхался от жары, до одурения ходил строевой и спал по полтора часа в нарядах. Дрался с кавказцами, получал в «бубен» сам и отвешивал в чужой торец…
Первым ушёл Фикса, красиво ушёл, поросёнок, язви душу его азиатскую. И с него потянулся тоненький, но непрекращающийся ручеёк дембелей. Наш призыв был огромен ― объяснялось это одной простой причиной. Летом 1989 года Съезд народных депутатов СССР принял историческое решение ― всех студентов дневного отделения, находившихся в тот момент в рядах непобедимой легендарной, отправить домой. Матерей-то, понятно, это обрадовало донельзя, а вот в армии взвыли ― боеспособность частей резко упала. И из учёбок с наступлением осени 1989 года в строй погнали всех ― хромых, косых и убогих, выгребли просто подчистую, ну не хватало специалистов, просто край. Соответственно, в количественном отношении призыв весна-89 превосходил все остальные. И весной 1991 года для командования нашей части основной проблемой явилось составление графика увольнений отслуживших. А дело это тонкое ― кого в первую партию пускать, кого в середине, а кого и до конца июня подержать…
Первым, как правило, уходят отличники боевой и политической, а всякие заблудшие козлища ― под конец. К оным козлищам я не относился, но и до ангца мне было ох, как далеко ― так, в середине, но ближе к концу. Грехов за мной особых не числилось, подвигов тоже, откровенный болт на службу я не забивал, так что рассчитывал уйти в первой декаде июня.
Сначала ушёл Коба, Каха Коберидзе, шахтёр из Чиатуры, бывший батальонным поваром. Мы с ним не то, чтобы дружили, но крепко приятельствовали, а посему проблемы поесть жареной картошечки (по армейским меркам ― деликатес) никогда не возникало. Ну, равно и других проблем, типа небольшого дастархана с хорошим лобио и сациви (под грузинский коньяк). Коба был крепышом немногословным, улыбался редко, сентиментальность ему была чужда. Уходил он днём, в послеобеденное время, в расположении было народу мало ― с молодняком, прибывшим из учёбок, младший сержант Захилько занимался строевой подготовкой, старики частью были на хозработах, а дембеля предпочитали находиться кто где, главное не маячить на глазах у начальства. Так что провожать Кобу пошло человек пять, не более.
На КПП к нам вышел Витя Крусанов ― уже сержант, на 9 мая получил третью лычку. Витька был фактически бессменным дежурным по КПП, пребывая в нарядах через день, но его это никак не волновало ― свои дела он сдал, дембель ему светил в самое ближайшее, а дежурство по КПП в категории «халявных нарядов» стояло едва ли не на первом месте.
Коба поставил на ступеньки свой чемодан.
― Ну что, Мимино, ― сказал Витёк. ― Держи пять, не забывай, вдруг свидимся. Спасибо тебе, если что ― лихом не поминай.
― Тэбэ спасыба, ― проворчал Коба, стараясь сохранять серьёзность. ― Тэбэ скоро тожэ уйты.
― Давай, Каха, ― сказал я. ― Я к тебе приеду в Чиатуру. Съездим вместе в Аламбари, в Тбилиси. Спасибо, брат, и хорошей тебе дороги.
― Приезжай, ― улыбнулся Каха. ― Я тэбе такой лобио здэлаю.
Мы обнялись.
Каха попрощался с остальными, кивнул и скрылся за проходной.
― Ё-моё, когда ж наш-то дембель, ― вздохнул Витя. ― Я тебе честно скажу ― забодался ждать, сил нет.
― Да, придёт, куда он денется, ― сказал я. ― По моим прикидкам, тебе через два три дня ― в руки фернцугкарте и нах хаузе.
― Ну, дай-то Бог… ― протянул он.
Так оно и случилось. Через три дня, по дороге в автопарк я встретил сияющего Витьку. Понять причину его великолепного настроения мог бы и самый тупой солдат.
― Ну что, медведь ветлужский, ― улыбнулся я. ― Бери шинель, пошли домой?
― Обходной вручили, ― кивнул Крусанов. ― Всё, амба. Короче, вечером приходи на второй этаж ― посидим.
На втором этаже нашей казармы размещался карантин ― призывники, проходящие курс молодого бойца, ещё не принявшие присягу. Поскольку их там было всего человека три, а остальная территория была никак не занята, то по молчаливому соглашению, уходящие дембеля её использовали по своему разумению. Главное, чтобы при этом не было демонстративного нарушения дисциплины.
Посидели. Скромно так, разделив на троих 100 грамм, втихаря припрятанных. Отцы, командиры конечно знали, что происходит на втором этаже после отбоя, но в некоторых случаях закрывали глаза. С Витькой мы сдружились крепко ― как-никак почти год он был моим непосредственным начальником, материл, порой страшно, за моё разгильдяйство, но знал, что в случае чего вопросов со мной не возникнет ― в конце концов, именно я его сумел спрятать от недреманного ока начальства, когда он с отпуска приехал изрядно поддамши...
Постепенно дембелей оставалось всё меньше. Друзья уходили, за них было конечно радостно, но у каждого в глазах стояла толика грусти ― полтора года вместе, как-никак. А я перманентно пребывал в состоянии «дело было вечером, делать было нечего» ― отцы-командиры от меня в принципе отстали. Ну, неугомонного лейтенанта Екимова это конечно не касалось ― по причине вредоносности характера он решил меня забодать нарядами. Возможно именно этот факт, что я был «через день ― на ремень» и действовал благотворно, в том плане, что ожидание отправки не действовало на нервы так изматывающе, как это случалось у других. Вот Равиль Снургатов, парень из Перми, тот всё время находился как на иголках, не зная, куда себя деть, нервничал и постоянно взрывался. А я был расслабленным и спокойным. Дембель неотворатим, чего уж там…
Вторая декада мая подходила к концу. Как-то вечером, после ужина, мы с Лешкой Сергиенком сидели на лавочке у клуба и трепались на околовечные темы, как-то: чем кончится перестройка, когда мне, наконец, дадут обходной лист, где Лешке достать кожаный ремень и как отобрать у соседнего батальона нашу гитару, которую они держали четвёртый месяц и упорно не отдавали, постоянно её пряча…
А май зеленел просто одуряюще, настоящее буйство весны, листья ещё не успели поблёкнуть от солнца и пыли, они были сочными и яркими, воздух был чист и светел, а вечер лениво переходил в ночь ― за автопарком переливался закат.
― Весна, Лёха… ― рассеянно протянул я.
― Стало быть, ― согласился он, не особо, впрочем, понимая, к чему я клоню.
― Весна… грустно как-то.
Лёха посмотрел на меня с плохо скрытым изумлением. Когда солдат, которому до дембеля остаётся всего ничего, начинает произносить столь непонятные сентенции, то первое на что обратил бы внимание любой ― на рассудок. Но Лёшка дипломатично промолчал ― ему оставался ещё год, он только-только стал «фазаном» и поэтому понять друг друга сейчас мы бы вряд ли смогли.
― Грустно, понимаешь? Не будет у меня уже такой весны. Т-а-к-о-й именно. Не в смысле, что в армии…хотя и это тоже… ощущения такого не будет.
Лёха согласно покивал, хотя по его глазам было заметно, что понять он меня отказывается, но в таких случаях лучше не спорить.
Следующим утром, 21 мая, на батальонном разводе, комбат неожиданно подошёл к нашему взводу.
― А ведь вы, товарищ Карамаев, оказывается переслуживаете? ― спросил он внезапно.
Я недоумённо уставился в ответ.
― Ну, вы же когда призваны, ― уточнил он. ― 21 мая, верно? Так что получается, свои 730 дней отслужили. Пора, пора вас домой отправлять…
Оп-па, подумал я… интересные дела. Не далее как третьего дня, отец-командир наш в очередной раз прилюдно грозился, что на дембель я уйду в последней партии. И на тебе ― поворот оверштаг. Что-то тут неладно… уж не дед ли к этому руку приложил?
Сергеенок, стоявший рядом, ухмыльнулся краешком губ и еле слышно произнёс, с явным сарказмом:
― Ну, что, блин, можно поздравлять с дембелем?
― Да иди ты, ― беззлобно отмахнулся я. ― Это ещё посмотреть надо.
― Точно говорю ― на дембель в самые ближайшие дни, ― ответил он. ― Неспроста наш Лом так вот о грядущем объявляет.
А история оказалась простая. Узнал я о ней, понятно, много позже. Оказывается комбату по-прямому проводу позвонил генерал-лейтенант Шумаков. Я подозреваю, что комбат во время разговора стоял по стойке смирно, всё же когда звонят из Генштаба, да ещё не самый последний человек, то… И под конец разговора, Шумаков, между делом так, скромно поинтересовался ― а как там служит рядовой Карамаев? Комбат его заверил, что рядовой Карамаев служит просто отлично. Намёк был понят. По иронии судьбы, Шумаков оказался ни кем иным, как давним приятелем деда. Ну а дед мой, конечно, хоть был и крут характером, относясь ко мне в целом как Георгий Юматов из фильма «Офицеры» к своему внуку, но кровь не вода ― тем паче, что с 7 до 17 лет я у деда рос и воспитывался, и для него был скорее сыном, чем внуком.
Но на следующий день не было сказано ни слова, послезавтра тоже… То ли комбат забыл про это, то ли ещё что было причиной ― да я и не морочил себе голову. 29 мая вечером Саттор Бобобеков, Нодар Жаксылыков и я заступили в наряд по роте. Ночь прошла без приключений, а утром, после завтрака, капитан Жеребцов, проходя мимо меня в канцелярию, невзначай обронил:
― Зайдите в штаб, товарищ солдат, там вам обходной выписали.
Пауза…
Дембель, ядрёна вошь, дождались! Из расслабленного удава я немедленно превратился в конька-горбунка ― из ноздрей повалил дым, я готов был рыть копытом землю, а взглядом прожигать стены. Я было размечтался, что тут же снимаюсь с наряда и… но нарисовавшися невесть откуда вредоносец Екимов охладил мой пыл ― обходной обходным, а наряд ― нарядом, не забывайте, товарищ солдат. Саттор, присутствовавший при этом, вздохнул, понимающе кивнул и встал на тумбочку ― валяй, мол, отстою твои часы за тебя.
Далее рядовой Карамаев развил бешеную прыть, мечась от автопарка к КПП и обратно, по пути отлавливая всех тех, чьи беценные автографы мне предстояло собрать на маленьком листочке бумаги.
В автопарке меня остановил поручик Симонов.
― Обходной подписываете? ― поинтересовался он.
― Так точно, ― кивнул я.
― Ну что ж, счастливого пути, ― сказал он, и, после небольшой паузы, добавил, ― Ну… если вы всё же будете писать про армию, я надеюсь, что вы будете писать объективно?
Я заверил, что объективности моей может позавидовать сам царь Соломон. Я действительно не питал никакой неприязни к старшему лейтенанту Симонову, и зла на него не держал, несмотря на то, что несколько раз мне с ним приходилось крупно схлёстываться. Бог с вами, товарищ старший лейтенант, какие могут быть претензии, подумал я весело…
Секретка, библиотека, старшина… Как ни удивительно, но к 5 часам вечера всё было готово. Оставалось только ждать следующего утра.
Теоретически душа должна была петь. Практически же она это делать отказывалась. Осознание того, что теперь я самый настоящий штатский, по прихоти судьбы облачённый в х/б и кирзу, было, конечно, приятным, но… но петь не хотелось. С одной стороны, я мечтал о том дне, когда выйду за ворота и, насвистывая, направлюсь в сторону дома. С другой ― два года я жил в определённом режиме и ритме, два года я занимался игрой в футбол на минном поле и проходил специфическую школу жизни (всё равно правда, на второй год оставили), которую может и стоило пройти заочно, но как выпало так выпало. Два года я был частью некоего организма, некоей системы, в чём-то чудовищной, в чём-то уродливой, но в чём-то и хорошей, не говоря уж о том, что полезной. Я бегал кроссы в ОВЗК, разворачивал в ливень станции на полигоне, мёрз в карауле, задыхался от жары, до одурения ходил строевой и спал по полтора часа в нарядах. Дрался с кавказцами, получал в «бубен» сам и отвешивал в чужой торец, залетал в наряды и получал личную благодарность старшины перед строем. Дерзил офицерам, но втайне некоторыми из них был уважаем. Грустил не по детски и не по детски же радовался. Половину из тех с кем я служил я смог скрутить в бараний рог, а треть свернула бы меня. Подружился с несколькими кавказцами, и люто возненавидел некоторых русских. И теперь этот кусок моей жизни подошёл к концу.
Девушка меня, вопреки традиции, не ждала. Оно было и к лучшему, история там получилась хоть и странная, но в конечном итоге хорошая, и изо всех вариантов выпал тот, что устроил всех, а о большем мечтать и не стоило.
После ужина, ко мне подошёл Сашка Ли, сахалинский кореец из соседнего батальона ― мы с ним на редкость приятельствовали.
― Серёга, после ужина приходи в «генеральскую», мы с Камчаткой тебя там ждём.
Ли лукаво подмигнул.
«Генеральской» назывался отдельный зальчик в столовой, где питались всякие проверяющие инспектора.
По давней традиции, после ужина, когда наш поредевший батальон вышел из столовой, я, как уже фактически уволившийся, вышел последним и встал в самый конец шеренги.
Прапорщик Симонов, по кличке Шуруп (он был худой и маленький, а вот фуражку носил величиной с футбольное поле), скептически ухмыльнулся, но промолчал.
В казарме я отловил дежурного по роте ― им оказался ефрейтор Шипулин ― и предупредил где меня искать, на всякий случай. Егор завистливо вздохнул.
― Да не вздыхай ты так, ― хмыкнул я. ― Подумаешь, тебе каких-то полгода осталось, пролетят ― не заметишь.
― Эт точно, ― кивнул Шипа, ― Ну, ты, короче, не очень там. Шуруп, конечно, мужик не вредный, но и ты не борзей, в сопли не нажирайся.
― Ой ли! ― изобразил я удивление, ― Это ж надо ж, ну вы только посмотрите, и кто ж мне такое говорит-то, трезвенник ты наш?
Шипулин расхохотался ― было от чего, в марте 1991 года, во время одной из самых крупных пьянок за всю историю части, было поймано с поличным 6 человек, в том числе и Егор. Сколько осталось ― история умалчивает. Мало того, что они пришли в расположение из увольнения, что называется «еле можаху», так попутно умудрились подраться с «вованами» ― их часть была расквартирована на другом конце города.
Зайдя в «генеральскую», я встал, как вкопанный. На столе, накрытом белоснежной скатертью, стояли фарфоровые приборы, а вместо чашек и стаканов красовались хрустальные рюмки ― а за столом сидели улыбающиеся Сашка Ли и Игорь Воронин, по кличке Камчатка ― повар со второго батальона.
― Товарищ генерал-дембель! ― вытянулся Ли по стойке смирно. ― Разрешите пригласить вас проинспектировать торжественный стол, посвящённый уходу вам… вас…
― Садитесь жрать, пожалуйста, ― перебил его улыбающийся Камчатка.
Ли достал заранее приготовленный коньяк и мы разлили по первой. Камчатка был поваром отменным ― он и на гражданке им работал, а после Наро-Фоминской школы поваров вообще навострился творить чудеса. Помимо традиционной жареной картошечки, он умудрился сваять пару салатов, также на столе стояло жаркое, селёдка в горчичном соусе, шпроты и зелень. Изо всех вояк в соседнем батальоне, Ли и Камчатка, пожалуй были единственными моими приятелями ― с Ли мы просто сошлись на почве общих интересов, а Камчатку (на был на два призыва моложе меня) я как-то раз отмазал от крупной драки, когда узбеки из первой роты решили потребовать себе доппаёк, не имея на то никаких, в общем оснований. Не понравилось им, видите ли, что «русский чмо» не хочет им после отбоя жареную картошку приготовить. Я тогда стоял в наряде по столовой и видя такое решил вмешаться. До махача не дошло, но момент был неприятный. Соответственно после этого у меня в приятелях появился не только наш повар, но и чужой.
На вечерней поверке, опять же традиционно, вместо уставного «я» рядовой Карамаев сказал – «здесь». По весне и осени такая картина была неудивительной. Шуруп привычно сделал замечание:
― Не «здесь», а «я», товарищ рядовой, ― но чувствовалось, что это было сказано проформы ради.
Утром 31 мая, по привычке проснувшись минут за десять до подъёма, я лежал и рассеянно слушал скрипы, шорохи и шумы. Проходящий мимо Шипулин хмыкнул:
― Чудак человек, нет бы спал себе, тебя ж команда «Рота, подъём» уже не парит.
― Да высплюсь я, Егор, не переживай, ― потянулся я.
Фактически я уже был выключен из общего ритма жизни. Ни зарядка, ни утреннее построение, ни завтрак меня более не волновали. Сдав каптёру Хамидабаеву хэбэшку я облачился в заранее отутюженную парадку. Над парадной формой, в отличие от большинства дембелей, я особо не издевался, только пропитал клеем погоны, для вящей чёткости и заменил солдатские петлицы на бархатные офицерские, и поставил эмблемы густо-золотого цвета. После чего проверил чемодан и стал ждать, когда замначштаба капитан Тимофеев соизволить вызвать неприкаянного дембеля в штаб.
В расположении ждать смысла не имело, посему я пошёл на прощальный обход. В автопарке водилы возились с «КАМАЗами» и «Уралами», кто-то нёс куда-то аккумуляторы, прапорщик Соловьёв привычно бранил дневальных по столовой, вяло тянущих тележку со свиными тушами, двери оружейного склада были раскрыты ― там принимали новые АКСУ…
Вовка Верченко, сидя в кабине своего КАМАЗа, вертел в руках какую-то детальку.
― Волоха, ― окликнул я.
― Ну что князь, ― спрыгнул он на землю. ― Уже пошёл?
― Пошёл, ― кивнул я, ― Сейчас в штаб, потом к Коневу и всё, нах хаузе. Тебе-то когда, не знаешь.
― А, чёрт его знает, ― пожал плечами Вовка. ― Конев намекнул, что дней через пять.
― Ну, дай Бог, чтобы пораньше, ― кивнул я. ― Давай, Ильич, не поминай если что.
― Ну и тебе туда же, ваше благородие, ― ухмыльнулся он. ― Ну что, «нас провожали сигналы Уралов»? ― Вовка запрыгнул в кабину и нажал на клаксон.
Спустя полминуты к нему присоединились и другие. Из-за стекла рукой помахал Эрик Туганбаев, Символоков сигналил a-la «Спартак-чемпион», Тюакпай пытался изобразить гудком нечто вроде короткой очереди… Под такой аккомпанемент я пошёл к штабу. И было немного грустно.
Наконец капитан Тимофеев выдал мне всё необходимое, пожелал счастливого пути, и выразил надежду, что он обо мне несомненно услышит в ближайшем будущем, поскольку всегда верил в мои таланты. Оставалось зайти к ротному.
Наш «маршал Конев» находился в канцелярии.
― Разрешите войти, товарищ капитан? ― поинтересовался я.
― Входите, ― кивнул он. ― Присаживайтесь…Знаете, Карамаев, ― сказал ротный после небольшой паузы, ― Вот вы уходите, и, честно вам признаюсь, я этому рад ― больно уж вы беспокойный солдат были. Смена ваша, несмотря на отдельных представителей, до вас всё же не дотягивает. Но с другой стороны ― подозреваю, что временами вас будет не хватать. По крайней мере, скучать вы мне точно не давали. Что ж… желаю вам успехов в деле восстановления монархии, глядишь и услышу о вас, как о знатном белогвардейце. Только до второй гражданской дело не доводите, ладно? Вот держите, это вам вроде подарка, ― и он полез в ящик стола.
За всю свою службу только два человека могли меня смутить ― это капитан Доднев, взводный из учебки, и мой ротный, капитан Жеребцов. Сколько раз давал себе зарок ничему не удивляться, но с ними это никогда не срабатывало. Не сработало и в этот раз ― ротный мне протянул мемуары Антона Ивановича Деникина.
― Читай, изучайте, авось из вас толк выйдет, ― вздохнул он.
― Спасибо, Юрий Алексеевич, ― не по уставу сказал я. Ротный неопределённо кивнул, ― Вольно, товарищ солдат. Свободны… ― я повернулся и сделал шаг к двери, ― Удачи тебе, Серёжа, ― негромко сказал он. ― Всего хорошего и будь здоров.
Я, не оборачиваясь, кивнул. К горлу подступил комок, но я его сдержал.
…И вот я встал и тихо вышел за ворота, туда, где простирались жёлтые поля…
За воротами КПП поля не простирались, там была окраина города. Поймав такси, я поехал на вокзал.
P.S. Эту песню я слышал от своего сослуживца мурманчанина Артёма Назаренко. Удивительно, но никому из моих отслуживших друзей она незнакома. Тем не менее, именно её я считаю лучшей песней, передающей чувства солдата после 730 дней.
Чудо, мама, долетел благополучно,
Стихли звуки и сейчас приставят трап.
Всё, что снилось ― наяву. Немного скучно.
Всё, что было ― уменьшается в стократ.
Всё бывает, даже то, о чём мечтаешь,
Вот и дембель, под собой не чую ног…
Здравствуй, мама, ты одна меня встречаешь,
Что ж ты плачешь, я вернулся точно в срок.
Сколько дней я задыхался от мороза,
Сколько пота марш-бросками пролилось,
Сколько вынес ― и побои и угрозы,
Сколько совесть мне обманывать пришлось.
Но служил я, то ль мужая, то ль зверея,
Лишь ночам видел я родной порог…
Здравствуй, мама, ну пойдём домой скорее,
Что ж ты плачешь, я вернулся точно в срок.
Вьюжной ночью лютый холод автомата
Всё шептал мне ― может хватит, Боже мой…
Но подумал ― с кем останешься тогда ты,
Кто, хоть пьяный, но придёт к тебе домой?
Вьюжной ночью душу мне не раз сжимало,
Но не сжал я леденеющий курок…
Счастье, мама, что ты этого не знала…
Что ж ты плачешь, я вернулся точно в срок.
Знаю, мама, ну и чёрт с ней с этой Катей,
Двое, мама, нас за праздничным столом -
Друг мой Борька, он повесился в дисбате.
А другие… с ними выпьем мы потом.
Я ли это, в чьей-то новенькой парадке,
Постаревший, кто сочтёт на сколько лет,
Здравствуй, мама, я вернулся, всё в порядке.
Что ж я плачу… иль назад дороги нет?
Текст публикуется с сохранением авторской стилистики и орфографии
Источник: tiomkin
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Такая популярная ангелология.
В прагматическую эру растет цена на чудеса. - «У данной службы есть перспективы».
Назрела необходимость изменения закона об альтернативной гражданской службе . - Аргиш - это движение.
На празднике в Норильске оленье шоу составило серьёзную конкуренцию американскому кино. - А что это мы такое отпраздновали?
Мы так и не разучились гордиться заслугами, к коим не приложили собственных стараний. - «Подтянуть язык и вообще...».
Новобранцев заманили в НАТО за 500 рублей в день и iPad 2. - О решении проблемы с призывом на военную службу аспирантов.
Обращение к президенту РФ Медведеву Д.А. - Иудейские чтения.
Когда евреи станут свободными людьми. Из разъяснений Пасхальной Агады. - Путь быка из 90-х.
- Широкая Масленица.
Почему блин круглый, Масленица — широкая, а Владимир Соловьев — посвящённый. - Трудно быть.
Гендерным праздникам посвящается.
