В современной российской словесности, пишут Сергей Чупринин и Виктор Топоров, две старые литературные беды слились в одну. Беда первая — графомания, беда вторая — клубность-фестивальность. Новая и отныне главная беда состоит в том, что графоман пошёл в клуб и на фестиваль. Прямо как середняк в колхоз. Великий перелом. Больше того, графоман стал сам для себя организовывать клуб и фестиваль. А значит, стал издаваться.
В чём же существо беды? А вот в чём. Клуб и фестиваль (и сопутствующие ему премии и издания, а также критические восторги) были единственными надёжными критериями, отличающими «литературу» от «графомании». Теперь этой благодати конец.
Ландшафт решительным образом изменился. Раньше литературу можно было уподобить пейзажу кисти Клода Лоррена. На картинах этого великого мастера XVII века среди вечерних долин и утренних гор, в восхитительных рощах и кущах гармонично располагались немногочисленные и красивые мифологические персонажи.
Нынешний пейзаж литературы будто бы написан Брейгелем или Босхом. На картине тесно. Все толпятся и толкаются, занимаются делами бытовыми и даже неприличными. Простой люд, пахнущий вином и табаком, навозом и сапогами. А также черти и монстры. Но уж никак не Аполлоны и Дианы.
В этой ситуации вопрос «Что такое литература?» теряет свою риторичность. То есть ответ на этот вопрос вовсе не самоочевиден. Вроде «ну ясно же, литература — это, как бы вам сказать... ну, в общем, сами понимаете». Красивое имя, высокая честь. Разумное, доброе, вечное. Стилистически отточенное, нравственно заострённое. Ставящее большие проблемы, отвечающее на проклятые вопросы. Национальное по форме, социалистическое (или, по нынешним временам, демократическое и толерантное) по содержанию.
Кстати, Жан-Поль Сартр, написавший в 1947 году объёмистое эссе, целую, можно сказать, книжку под названием «Что такое литература», так и не дал прямого ответа, как отличить «литературу» от «не-литературы». Не в смысле формального словарного определения, а в некоем сущностном, так сказать, смысле — тоже, кстати, туманное вопрошание... Наверное, во Франции 1947 года графоманы знали своё место, а тогдашние клубы-фестивали делили писателей на честных и подлых, патриотов и нацистских прихвостней, а также коммунистов, социалистов и буржуазных гуманистов. Тогда рубеж шёл по содержанию, по мере и качеству политической ангажированности. А сейчас где этот рубеж? Мнение критика? Да пошёл он, у нас свой есть. Премия? Мы свою организуем и пышно вручим. Тиражи? Ну, господа, это несерьёзно!
Если мы не знаем (и с каждым днём, согласно Чупринину и Топорову, всё меньше понимаем), что такое литература, то давайте попробуем посмотреть на это дело с другой стороны. Посмотрим, как литература учреждается. Устанавливается в качестве социальной реальности, она же реальность культурная, разницы тут нет. В качестве реальности, обладающей несомненностью бытия. Бесспорной фактичностью, так сказать. Потому что можно долго, интересно и плодотворно спорить о том, хороша данная литература или плоха, «настоящая» она или графоманы навалились, приличное ли дело на халяву кататься по фестивалям и срубать гранты и кто такие литературные ВИПы, откуда взялись и имеют ли право... Но само существование литературы не обсуждается. И это уже хорошо. Хоть какая-то точка опоры.
Итак, учреждение литературы.
Разумеется, само словосочетание «учреждение литературы» можно понимать двояко. Во-первых, как некое предприятие, которое занимается производством литературы. Клуб писателей, издательство, журнал, Литературный институт — это «учреждения», то есть заведения, организации. Во-вторых, как действие по установлению литературы как некоей данности (ср. выражение «учредить звание», «учредить премию»). Проще говоря, учреждение — это и вещь, и процесс. Но вот что интересно: слова «предприятие», «заведение», «организация» — такого же свойства.
Клуб и особенно фестиваль — это не новейшее изобретение любителей халявы и флирта в недорогих загородных пансионатах. Клуб-фестиваль как учреждение, порождающее и воспроизводящее литературу, существует настолько давно, что проще сказать «всегда». Древнегреческие театральные представления были, в сущности, фестивалями драматической поэзии, конкурсами, где срывали аплодисменты и срубали гранты Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан. А также их менее успешные и оттого почти забытые коллеги. Клуб, сложившийся в Афинах вокруг Сократа, породил не только 2500-летнюю философскую традицию, но и столь же почтенную традицию прозы (Платон и Ксенофонт). Клуб Гая Мецената, где состояли Вергилий и Гораций, формировал римскую, а тем самым и европейскую поэзию.
Что уж говорить о фестивалях трубадуров, о русских, английских, французских и всех прочих клубах, они же кружки? А также о писательских союзах, литературных фондах. И об издательствах, которые были с этими клубами теснейшим (институциональным!) образом связаны. То есть не просто знакомство и общие идеалы, а многообразные взаимные обязательства. Плюс помещение, где можно регулярно собираться (то есть клуб в обывательском смысле слова, со швейцаром и вывеской). Плюс свои газеты: симпатизирующие или свои в смысле собственные. Плюс своя критика, в тех же смыслах. Реклама, распространение, продажа, сбор и распределение доходов.
Когда Достоевский стал знаменитым и великим? Два раза. Первый раз — когда его «Бедных людей» приветствовали Белинский и Некрасов и сделали ему через свои печатные органы беспримерный пиар. «Новый Гоголь родился!» Второй раз — когда, помыкавшись с жадными издателями-коммерсантами, он стал сам, с помощью Анны Григорьевны, издавать и продавать свои сочинения и журнал «Дневник писателя», который, собственно, и прославил его, сделал признанным учителем жизни.
Литература — это организация производства литературной продукции. На уровне технических разработок (клубы), тендеров (фестивали, премии), завода (издательство) и работы маркетинга по сбыту (реклама и книготорговля).
Занятно было бы определить в этом процессе место текста и особенно место экспертных суждений о тексте. Главное — не путать литературу и экспертизу текста.
Идеальным случаем «учреждения литературы» стала ситуация с великими богословами IV века, которых называют Отцами Церкви. Оные Отцы сосредоточили в себе все мыслимые качества и институциональные параметры литератора. Они были крупными мастерами слова, стилистами, ораторами — раз. Они были выдающимися мыслителями, философами, эрудитами, полемистами — два. Они были образцами безупречной, святой жизни просто как люди, личности, христиане — три. Они, наконец, занимали высокие (иногда главнейшие) ступени церковной иерархии — четыре. Наконец, их ученики, секретари, писцы и книгоноши обеспечивали распространение их идей вообще и их сочинений в частности — пять.
Да простится мне такое кощунственное сравнение, примерно так же были институционализированы столпы соцреализма. Горький, например, или Фадеев. Писатель, критик, организатор, житие — в одном лице.
Конечно, такие драматические слияния возможны только на переломах эпох. В более спокойные времена функции разделяются. Но учреждение литературы, в основе которого лежит клуб-фестиваль-издательство, остаётся.
Однажды моряки нашли необитаемый остров, а на нём — джентльмена, который много лет прожил там в полном одиночестве. У него было три хижины. «Зачем три?» — спросили его. «Это — мой дом, — объяснил джентльмен. — Это — клуб, в который я хожу. А вот это — клуб, в который я не хожу». Данная притча имеет важное нетривиальное следствие. Если ты не ходишь в какой-то клуб (или даже ни в какой из тебе известных клубов) — ты тем самым ходишь в другой клуб. Даже если ты состоишь в нём в полном одиночестве.
Поэтому восставать против клубно-фестивального характера литературы — означает лишь учреждать антиклуб и контрфестиваль, где тусуются нон-ВИПы. Кстати, г-н Топоров пишет, что научные ВИПы — это люди, заслужившие свой статус своими достижениями. А литературные — почти сплошь наглые самоназначенцы. Должен с прискорбием заметить, что это далеко не всегда так. Доля рекламы и саморекламы, взаимных услуг и клубных интриг в науке тоже, увы, весьма велика. Но это к слову.
С графоманией вопрос немного тоньше. Писатели, не входящие в клуб и не приглашаемые на фестиваль, были всегда; плохие много пишущие литераторы — тоже. Но графомания как невроз, как навязчивая страсть к писанию и (в виде «типомании») как страсть к публикации своих сочинений — это детище новейшего времени. Кажется, о графомании едва ли не впервые было сказано в конце XIX века (в 1893 году — Макс Нордау в «Вырождении», и в 1896 году — в анонимной статье в New York Times, где графоманом обозвали кандидата в президенты, а позднее госсекретаря Уильяма Брайана).
Столь позднее появление графомании неудивительно. Когда писательство стало массовой (да, да!) профессией, когда писатель из «счастливца праздного» стал неплохо зарабатывающим и почтенным профессионалом — тут же появились охотники войти в этот цех.
Надобно сказать, что графомания в максимальной своей красе, как могучий социально-культурный организм, была учреждена советской системой литературных консультаций. Литконсультант был при каждом журнале, газете, издательстве. Поток самотёка не иссякал. Послать к чёрту или вообще не отвечать было нельзя, потому что присланный в издательство роман на 857 страницах от руки мелким почерком без полей формально относился к категории писем трудящихся.
Несчастный европейско-американский (и, наверное, арабский, китайский и индийский) графоман получал краткий и строгий отказ или вообще ничего не получал в ответ на свои сочинения. Он так и оставался невротиком-неудачником. Советский же графоман получал вежливое письмо, где его, во-первых, благодарили за присланное произведение. Во-вторых, немножко хвалили. В-третьих же, советовали всемерно повышать литературно-художественный и общественно-политический уровень его сочинений. Для чего рекомендовали записаться в кружок или литобъединение по месту работы, учёбы или жительства. Он и записывался. Повышал уровень. Посылал своё следующее сочинение. Его опять футболили, но подло писали, что «наблюдается заметный прогресс в работе над фразой, образы главных героев стали полнокровнее». Некоторые отчаивались, но другие продолжали насыщать образы кровью и шлифовать фразу.
Рынок и интернет переучредили графоманию. Несколько даже демонстративно. Появились одноимённые журналы и сетевые ресурсы. А там и фестивали. Премии. Ну и издания, разумеется. И даже некоторый успех.
Но не надо приходить в отчаяние.
Легендарный Виктор Никитич Лазарев говорил: настоящий искусствовед должен понимать две вещи. Что Рафаэль действительно великий художник. И что картина XV века тоже может быть плохой, даже очень плохой.
Хорошо им, в визуальных искусствах. Там есть перспектива — линейная, воздушная, световая. Объём, светотень, анатомия. Композиция, колорит и даже правильный замес красок («темнота без грязи»). Высокое или низкое качество традиционной фигуративной картины можно доказать. С циркулем, линейкой и даже с лупой. А в литературе? Где он, этот циркуль?
Но в отчаяние приходить всё равно не надо. Ибо никто не запрещает эксперту высказать своё суровое экспертное мнение. Громко и публично заявить, что писатель NN — он, конечно, в техническо-психиатрическом смысле никакой не графоман, поскольку печатается и премии получает. Но в смысле качества текста — он самый настоящий графоман и есть, сами судите. И привести несколько убедительных примеров.
Правда, это высказывание не будет иметь никакой учреждающей силы. Но и эксперта в ответ никто не назовёт агентом японской разведки, со всеми вытекающими оргвыводами.
И это слегка утешает.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
