В Махачкале утром 21 мая был расстрелян на пороге своего дома заместитель главы следственного управления Следственного комитета при российской прокуратуре по Дагестану Сейфутдин Казиахмедов. На его счету были дела, связанные с деятельностью подпольных экстремистских структур, противостоящих государственной власти. Впрочем, такого рода преступления осуществляются в Дагестане далеко не первый раз. Однако они, как правило, фокусируют общественное внимание на ситуации в этой республике на непродолжительное время.
В Махачкале утром 21 мая был расстрелян на пороге своего дома заместитель главы следственного управления Следственного комитета при российской прокуратуре по Дагестану Сейфутдин Казиахмедов. На его счету были дела, связанные с деятельностью подпольных экстремистских структур, противостоящих государственной власти. Впрочем, такого рода преступления осуществляются в Дагестане далеко не первый раз. Однако они, как правило, фокусируют общественное внимание на ситуации в этой республике на непродолжительное время.
Более того, обычно анализ этой ситуации сводится к обсуждению возможных версий и заказчиков. Как будто у авторов этих версий (особенно из числа столичных политологов) есть доступ к реальной информации и релевантным источникам! Между тем для политического аналитика (а не для следователя, у которого другие приоритеты и задачи) важно не столько установление личности преступника, сколько понимание той общественной среды, в которой эти преступления с завидной регулярностью происходят. В конце концов, исполнители и заказчики — это не причина, а следствие.
В этой связи важно отметить, что хотя Дагестан и часто попадает на страницы печати в связи со знаковыми убийствами, террористическими актами, диверсиями или акциями контртеррора, но, в отличие от соседней Чечни, все эти трагические происшествия фиксируются, но не обобщаются. Если чеченский кризис российская власть хотя бы пыталась ввести в определённую систему координат и дать свою интерпретацию событий начала — середины 1990-х годов, то происходящее в последние годы в Дагестане вообще не получает никакой оценки со стороны федеральных властей. Пусть даже неадекватной. Напомним, что первая военная кампания в Чечне называлась операцией по «восстановлению конституционного порядка», а вторая была названа КТО (контртеррористической операцией).
Но то, что происходило и происходит в соседнем Дагестане, с точки зрения официальной интерпретации безымянно. Режимы КТО там вводятся нередко (иногда всего на несколько часов). Операции, нацеленные против террористов, носят здесь локальный характер, а общеполитическая ситуация в самой крупной республике Северного Кавказа не получает никакой квалификации со стороны Кремля.
В самом деле, ситуация в Дагестане намного более сложная и запутанная. В Чечне 90-х — начала 2000-х всё было понятнее: главными противниками федеральной власти были сепаратисты, их действия, мотивация, лозунги и идеология хорошо прочитывались и просчитывались. Но Дагестан ни тогда, ни сегодня не болел сепаратистской болезнью. В начале 90-х годов он оказался единственным субъектом России, который не принял участия в пресловутом «параде суверенитетов». Даже Северная Осетия, которую едва ли не каждый день называют форпостом РФ в регионе, 20 июля 1990 года приняла Декларацию о государственном суверенитете Северо-Осетинской ССР (через месяц после принятия российской декларации и раньше всех союзных республик, за исключением прибалтийских). В Дагестане же Партия независимости и возрождения не играла сколько-нибудь значимой роли и быстро превратилась в политического маргинала. Зато практически официальным лозунгом республики (много объясняющим) стала формула народного поэта Расула Гамзатова: «Дагестан добровольно в состав России не входил и добровольно из неё не выйдет».
О полиэтничности Дагестана и сопровождающей её конфликтности говорят многие. Однако проблемы и конфликты республики, а уж тем паче теракты и покушения, только этим не объяснишь. Хотя схема на первый взгляд удобная. Пригорюнился многозначительно, прищурил лоб, объяснил всё множеством народов и языков — и объяснение готово. Но жизнь сложнее схемы.
Действительно, в Дагестане 1990-х этнические споры были главным вызовом единству республики. Они сопровождались и столкновениями, и акциями насилия, включая и терроризм. Одно простое описание этих споров (аварско-чеченский, лакско-кумыкский, аварско-ногайский и кумыкско-даргинский, проблема лезгин Южного Дагестана и русских на севере республики) потребовало бы отдельной монографии. Но сами этноэлиты и власти республики смогли не допустить превращения Дагестана во вторую Чечню. Кроме того, принцип крови далеко не всегда играл первостепенную роль. Верность республике зачастую значила намного больше. Так, дагестанские чеченцы-аккинцы поставили свою общереспубликанскую идентичность выше идеи солидарности с дудаевско-масхадовской Ичкерией. Наконец, с середины 1990-х стал значимым ещё один важный фактор — исламское религиозное возрождение. Конечно, и сегодня этническая проблема даёт о себе знать. То там, то здесь споры возникают (между кумыками и даргинцами в Карабудахкентском районе, аварцами и чеченцами-аккинцами в Хасавюрте).
Однако исламское возрождение как политический процесс сформировало новую линию раскола. Теперь те, кто придерживается «обновленческого ислама» (салафитской версии, или ваххабизма, как не вполне корректно называют это направление в СМИ), могут быть представителями разных этнических групп. Их главные оппоненты, представляющие суфийский (традиционный) ислам, также могут принадлежать к разным этническим сообществам. Условно говоря, аварский и даргинский салафиты могут бороться вместе против аварца, относящегося к Духовному управлению мусульман республики, где представлен суфийский ислам. Салафиты стали популярными потому, что апеллировали к лозунгам социальной справедливости и борьбы с коррупцией. Они предлагают обществу, разочаровавшемуся в советском строе и в демократии 90-х, новый выбор — «исламский порядок», издержек которого рядовые люди ещё не представляют.
Но и этим список проблем не исчерпывается. В постсоветский период из Дагестана в другие субъекты РФ выехало немало людей. Поставленные в жёсткие условия (от фейсконтроля столичной милиции до знакомых всем административных барьеров), многие выходцы из республики смогли сделать карьеру, получить престижное образование, открыть своё дело, заработать деньги и состояться как успешные управленцы, интеллектуалы и бизнесмены. Теперь кто-то из них хотел бы «отдать долги» республике, вернуться, используя свой материальный и моральный капитал. За годы проживания за пределами малой родины для многих из них идентичность «дагестанец» стала не менее важной, чем этническое происхождение. И появилась ещё одна «межа» — конкуренция российских дагестанцев разных национальностей и полиэтничной республиканской бюрократии. Примеров такой конкуренции — сколько угодно.
Возьмём хотя бы конфликт февраля нынешнего года, связанный с назначением на пост главного «мытаря» республики Владимира Радченко. Живописать все тонкости этой истории мы не будем, для этого потребуется отдельная статья. Остановимся лишь на интерпретациях со стороны официальной Махачкалы. По мнению президента Дагестана Муху Алиева, сутью конфликта являлось то, что руководитель Федеральной налоговой службы РФ Михаил Мокрецов оказался заложником «в руках некоторых дагестанских москвичей, лоббирующих свои интересы в республике».
В Дагестане, в отличие от Чечни (и даже от Ингушетии, где есть два чётко выраженных, хотя и не связанных друг с другом, протестных потока — исламисты и правозащитники), гораздо сложнее измерить протестное поле. Протест в Дагестане неодномерен. Он может реализовываться и в этнической, и в религиозной сфере, и в бизнесе, и во власти (хотя бюрократический протест не является публичным). Таким образом, в Дагестане требуется гораздо более диверсифицированная политика. Взрывов и актов насилия много, но за каждым из них — своя конкретная биография, причины и мотивы. В одном случае это может быть процесс приватизации власти и собственности «чужаками» (как по этническому принципу, так и по принадлежности к республике), в другом — действия исламских радикалов. В свою очередь эти радикалы далеко не так едины, как изображают пропагандисты. Среди них есть и действительно религиозно мотивированные персонажи (в Дагестане в силу мощных богословских традиций таковых больше), но есть и просто пострадавшие от произвола властей и силовиков, и даже обычные уголовники.
Существование столь разнообразных по происхождению протестных полей возможно только в условиях, когда социальные отношения во многом базируются не на институтах, а на неформальных принципах, личных отношениях. Отсутствие публичных процедур и институциональных норм приводит к тому, что в республике, перегруженной разноплановыми, но во многом объективными противоречиями спорные вопросы решаются посредством насилия. Как говорится, причин много, а вот результат — один. Очередное сообщение о нападении (убийстве, перестрелке), то есть об использовании методов насилия.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
