Многие события, которые произошли при его жизни, давно стали историей, а он соответствовал времени — щеголял в дорогих итальянских кардиганах и шейных платках, привычно заикаясь, рассуждал о текущих сюжетах, принимал награды от очередных правителей…
Сергей Михалков был одной из самых адаптивных фигур среди деятелей российской культуры, он прошёл «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича» и даже далее. Он двигался по кровавой советской истории, как когда-то говорили об Анастасе Микояне, проскакивая «между струй».
Похоже, эта адаптивность была его естественным состоянием, его даром, о котором, конечно, можно было судить в терминах добра и зла, но вряд ли этот измеритель годится для Михалкова — он просто невероятно точно обтекал контуры времени. Приспособленец? Не совсем: слишком уж органично он это делал.
Скорее всего, он сделал немало добра, особенно с точки зрения устройства быта, многочисленным советским писателям, нуждавшимся в улучшении жилищных условий. Всё-таки два десятилетия у кормила Союза писателей РСФСР, а до этого в московской организации превратили Михалкова просто в очень могущественного человека. Ему было не жаль и не сложно выделить кому-нибудь квартиру. Но с той же лёгкостью и естественностью он становился на передний край идеологических и погромных кампаний — уж если топить Бориса Пастернака, то не просто обличать, а требовать его высылки из страны (собрание писателей осенью 1958-го).
Михалков был по природе своего дара популяризатором и дидактиком. Потому и стал детским писателем и автором трёх версий гимна. Гимны — это ведь, в сущности, детские стихи: в них чётко и ясно, без вывертов, рассказывается о главном. Об этом своём творческом кредо Сергей Владимирович сообщал в «Песенке юных читателей»:
Книгу всем понятную,
Умную, занятную —
Мальчики и девочки,
Все читать хотят!
Понятная и занятная — это ключевые понятия. То, что непонятно и неинтересно, нам не нужно. Но важно, чтобы было ещё поучительно и идеологически правильно. В этом Михалкову не было равных — потому-то он и считался мастером такого жанра, как басня:
Мы знаем, есть ещё семейки,
Где наше хаят и бранят,
Где с умилением глядят
На заграничные наклейки…
А сало… русское едят!
Что уж говорить о стихах-передовицах и поучительных историях на актуальные политические темы! Если на дворе испанская война — он пишет стишок про мальчишку из Бильбао. Если конфликт с японцами — мальчик Миша Корольков, попавший в плен, на допросе отказывается сообщить число ворошиловских стрелков среди школьников Сахалина. И тут же перебрасывается мостик от частной судьбы к государственному уровню — в жанре «Спасти рядового Королькова»:
На столе вода в графине,
Лампы светлые горят.
О далёком Сахалине
Здесь сегодня говорят.
Свои стихи Михалков нередко называл словом «быль». Как правило, это некий кейс, на примере которого раскрывается содержание исторического события или идеологемы. Понятно и занятно. Вот, например, белая девочка в американском южном штате поцеловала чёрного мальчика. Чем кончается быль?
В судебном зале шмыгал носом
Под стражу взятый мальчуган,
И задавал ему вопросы
Судья, жующий «чуингам».
Михалков задаёт образцы и шаблоны правильного поведения. Причём правильного не только этически, но и технологически. Если, к примеру, границу «посланцем белых банд» перешёл шпион и «вышел утром на шоссе тропинкой полевой», что должен делать школьник? Правильно: не подать виду и аккуратно препроводить врага в НКВД.
— Я вам дорогу покажу! —
Сказал тогда один.
Другой сказал: — Я провожу.
Пойдёмте, гражданин.
Сидит начальник молодой,
Стоит в дверях конвой,
И человек стоит чужой —
Мы знаем, кто такой.
Автор Михалков всегда знал меру. Не было у него вот этого истеричного эренбурговского «Убей немца!». Немцы же не виноваты, но мы не хотим наш хлеб называть словом «брот». А в буржуазных странах есть не только плохие, но и хорошие люди. Разные люди есть:
Видел я дельцов, банкиров —
И таких, что не проймёшь!
Для которых дело мира —
Всё равно что в сердце нож.
А есть другие типажи:
И таких, которым просто
На политику плевать, —
Все их думы, мысли, тосты —
Первым делом: торговать!
Советская власть не зря пролила на Михалкова золотой дождь гонораров, почестей, государственный премий: он был настоящим идеологическим работником, причём работал с самой сложной и чувствительной аудиторией — детьми. Поди объясни детям, что такое коммунизм. Агитпроп голову ломал над точными формулировками — развитой или развитый социализм и проч., а Михалков — пожалуйста, просто и занятно растолковывал:
Хлеб для всех.
Сады в пустыне.
Торжество больших идей
Все равны!
И нет в помине
Обездоленных людей.
Не слова, а бронзовый памятник!
Михалков с детства был дидактиком. Первая басня, написанная им ещё в десятилетнем возрасте, называлась «Культура». Это было в 1923 году — он уже тогда шёл в ногу со временем. Когда Михалкову сравнялось 20 лет, его стихи уже гремели на всю страну, передавались по радио, печатались, исполнялись с эстрады, перелагались на музыку. Молодой орденоносец, красавец с аккуратно подстриженными усами, обладатель безупречных пиджаков, он как-то отстранённо общался даже с детьми, в отличие, скажем, от Корнея Чуковского. Творческий вертикальный взлёт Михалкова пришёлся на период разгрома всего лучшего в детской литературе и иллюстрации. Всё это правда. Но правда и то, что он — блестящий детский поэт, классик детской литературы. И его стихи, особенно старые, особенно для дошкольников, на которых не лежит тень времени и печать идеологии, — великолепны.
Он зарыл свой талант в дурацких пьесах и поучительных идеологических былях и баснях, которые, судя по всему, сочинял с равнодушной лёгкостью. Это был такой моцартовский цинизм. Литературный чиновник и сановник, он мог написать в «Чукоккалу» экспромт про второй писательский съезд (а это 1954 год, Сталин умер всего-то полтора года назад):
Те, кого упомянули, —
Те ушли или уснули.
Те ж, кого тут не назвали, —
Терпеливо преют в зале.
Те, кого докладчик ест, —
В кулуарах кроют съезд.
Михалков пережил все свои три гимна и прожил очень длинную жизнь. Что про него скажут, он предсказал в шуточном стишке, написанном, что характерно, в 1937 году:
Повезут по городу очень длинный гроб,
Люди роста среднего скажут: «Он усоп!»
А что останется? Останутся превосходные детские стихи. Числом всего в несколько десятков. Но, пожалуй, этого достаточно. Всё остальное было мишурой. Впрочем, как это бывает и в жизни любого другого человека…
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
