Георгий Светлани снимался в основном в эпизодах, но стал всенародно любим и узнаваем. Фильмы с его участием (от «Беспокойного хозяйства» и «Кубанских казаков» до «ТАСС уполномочен заявить») знают все. Но мало кто знает, что Светлани (настоящее имя — Григорий Пиньковский) на заре XX века служил юнгой на императорской яхте «Штандарт» и был выбран товарищем для игр наследника престола — цесаревича Алексея. Много лет спустя после смерти актёра были найдены его воспоминания. Ко дню рождения Георгия Светлани «Часкор» публикует фрагмент этих воспоминаний, подготовленых к печати киноведом Сергеем Капковым (Н. Новгород: Деком, 2002).
Путешествия на самой роскошной яхте Российской империи, церемониалы, интриги и развлечения двора, повседневная жизнь царской семьи, увиденная глазами подростка, — об этом Георгий Светлани и написал воспоминания — без всякой надежды на публикацию.
До революции за слово «товарищ» можно было получить тридцать суток, но дружба наследника с простым юнгой доказало обратное, и слово «товарищ» стало почётным.
Когда я впервые увидел царевича, мне вспомнился случай, который не подлежал огласке. Тридцатого августа 1904 года был издан указ — всем матросам Гвардейского экипажа построиться на дворе! К ним обратился прославленный герой турецкой кампании — командир экипажа контр-адмирал Нилов. Он торжественно сообщил:
— Братцы! Поздравляю с новым царским праздником! Государыня императрица Александра Фёдоровна разрешилась от бремени! Родилась великая княжна, имя которой ещё не наречено!
Все грянули:
— Ура-а-а!
Не успели разойтись по ротам, как снова приказ выйти во двор. Командир Нилов провозгласил:
— Братцы! Была перепутана телефонограмма: родилась не княжна, а великий князь — наследник престола Алексей!
Какое к этому событию отношение имеет командир «Штандарта» контр-адмирал Чагин, не знаю. Но прошло восемь лет, когда Чагин в чине вице-адмирала узнал о сердечном заболевании наследника — и покончил жизнь самоубийством.
В тот же вечер, когда на «Штандарте» появилась царская семья, после разговора с регентом я стоял в одиночестве на шкафуте и смотрел на море. Вдруг я заметил важно шествующего малыша в матросской форме в сопровождении матроса с тремя лычками. Как я потом узнал, этим матросом и был Андрей Еремеевич Деревенько. Кто-то, проходя мимо, шепнул мне:
— Смотри, салажонок, — наследник престола! С этим живоглотом сюда топают.
Я осмотрел наследника с ног до головы. Он тоже уставился на меня. Пересекая палубу, подбежал и спросил:
— Ты Синицын?
Я ничего не понял, потому что Алексей ещё не все буквы выговаривал. Подбежал Деревенько, взял его за руку:
— Идёмте, Ваше Высочество. Это не Синицын.
Алексей вырвал руку и вновь обратился ко мне:
— А ты кто?
Я, смущённый, молчал.
Деревенько, повысив тон, спросил:
— У тебя что, язык отсох? Идёмте, Ваше Высочество, он глупый.
Но Алексей стал теребить меня за фланелевку:
— Тебя как зовут?
Деревенько гаркнул:
— Чего воды в рот набрал?! С тобой разговаривает наследник престола! Отвечай по уставу, как твоя фамилия!
Я приложил руку к головному убору и отрапортовал:
— Пиньковский, Ваше Императорское Высочество! Деревенько хихикнул и сказал:
— Учили тебя, вижу, плохо... Идёмте, Ваше Высочество, уже поздно.
Но Алексей почему-то меня спросил:
— А ты будешь со мной играть?
Деревенько не унимался:
— Ваше Высочество, папа будут ругаться!
Не знаю, сумел бы матрос увести Алексея, но тут подошёл старший лейтенант Саблин и сказал:
— Ваше Высочество, а я Вас разыскиваю. Там на юте все собрались: папа, мама, княжны. А юнги их развлекают. Идёмте скорее! — потом посмотрел на меня и добавил: — А этот юнга у нас самый шустрый. Хотите посмотреть, как он танцует на руках? А ну-ка, быстренько покажи Их Высочеству, как ты это умеешь делать!
Я, не задумываясь, задрал ноги кверху и прошёлся в направлении к юту. Алексей, очевидно, никогда не видел, чтобы люди ходили вниз головой. Он от восторга захлопал в ладоши и тут же сам встал на карачки и ткнулся в палубу носом:
— А ты меня так научишь?
— Конечно, научит, — вставил Саблин. — А ну, Пиньковский, давай ещё!
Я повторил то же самое. Когда мы очутились на юте, я присоединился к общему хаосу. Мы прыгали, кувыркались, играли в чехарду, скакали наперегонки на одной ножке. Княжны хохотали и хлопали в ладоши. Постепенно многие взрослые как-то рассеялись, и государыня попросила юнгов что-нибудь спеть. Мы затянули «Во лузях», и Александра Фёдоровна стала нам подпевать, а потом подхватили и её фрейлины Вырубова, Бютцева, Вишнякова, и даже княжны что-то пищали. И, невзирая на контраст положений, женщины отнеслись к юнгам нежно, по-человечески, а сами юнги быстро в такой обстановке акклиматизировались и загорлопанили новую песню.
Время подходило к спуску флага, все стали расходиться, юнгов поблагодарили за доставленное удовольствие. Вдруг наследник мне сказал:
— Пикоски, а ты не уходи. Мы ещё будем играть!
Тут уже Деревенько был не властен, здесь правила фрейлина государыни, главная воспитательница всех княжон и личная няня наследника Мария Ивановна Вишнякова. Она подошла к царевичу и ласково, но убедительно сказала:
— Алексей, сегодня уже поздно, пора спать. Завтра день большой, и вы ещё наиграетесь. А ты можешь уходить, и вы, Деревенько, свободны, — кивнула она нам и поволокла наследника за руку в его каюту. Так и закончился первый день моего знакомства с наследником.
Императрица Александра Фёдоровна запретила Алексею играть с юнгами, но я попал в «кабалу». Саблин взял надо мной шефство и каждое утро требовал к себе:
— Ступай в детскую Их Высочества, поздоровайся, сними головной убор и смотри, чтобы мне за тебя не пришлось краснеть.
Затем осматривал мои уши, шею, вычищены ли зубы, нет ли «траура» под ногтями...
На «Штандарте» было два Саблина. Оба лейтенанты, оба из свиты Его Величества, оба красивые, высокие и представительные. Чтобы не путаться, их называли Саблин-второй и Саблин-третий. Они были хорошими офицерами, благосклонно относящимися к матросам, но что их объединяло больше всего — оба они были, по сути дела, нищими. Если бы не помощь родственников, туговато им пришлось бы вращаться в среде миллионеров. Я сам однажды слышал, как какая-та старая дама говорила Саблину-второму:
— Коленька, ну сколько же можно? Я продала уже четыре имения! Ты же нас разоришь! Умоляю, будь скромнее. Хотя бы в карты не играй.
На это Саблин-второй отвечал:
— Тётушка, вас не разоришь. Вы живёте моим именем. Вы хотите, чтобы все узнали, что я нищий? Я встречаюсь с королями и императорами! А если узнают, что я самозванец, меня тут же выгонят, а вас никто в грош ценить не будет. Гордитесь, что вы Саблины! И не скупитесь!
Тётушка вытирала платком слёзы и снабжала Саблина пачками каких-то облигаций. Когда же она укатила на собственном шикарном катере, Саблин-второй, довольный собой, обернулся на одной ножке и сказал:
— Ну и катись, старая дура!
А разница между Саблиными была в следующем. Саблин-второй постоянно носил корсет и хвастался золотым кортиком, на лезвии которого была запёкшаяся кровь. За какие заслуги он получил этот кортик и кого успел им прирезать — не помню. Но главное — Саблин-второй был ужаснейшим дамским сердцегрызом, который даже Гришке Распутину мог бы дать сто очков вперёд. (Хотя в 1907 году о распутствах Распутина мы ещё ничего не знали. Зато спустя несколько лет я прочёл в какой-то газете чудеснейшую статью о том, как Григорий Распутин плавал на императорской яхте и тайно, через ванную комнату, пробирался в покои царицы... Очень интересно! Только этого никогда не было и быть не могло! Потому что не пришлось бы тогда угощать Гришку отравленными пирожными, стрелять в него и кидать в реку — тут уж не только матросы, но и сами господа морские офицеры в момент скормили бы «святого развратника» акулам. Кстати, в отличие от страшной участи Распутина Саблину-второму повезло. После Февральской революции он удрал во Францию и в Париже удачно устроился официантом при самом лучшем ресторане.) Саблин-второй «сажал» матом почище любого ломового извозчика, в то время как Саблин-третий только смачно выговаривал слово:
— С-с-с-вол-л-лочь...
Ничему, оказывается, в своём аристократическом морском корпусе не обучился. И ещё. Насколько Саблин-второй был изящен, настолько Саблин-третий был неуклюж. Сколько в нём было пудов — семь или восемь, не знаю, но выглядел он как хорошо откормленный битюг.
Вот этот Саблин-третий и взялся контролировать мои отношения с наследником престола. Мне это всё страшно не нравилось. Няня Алексея, Мария Ивановна, как-то спросила:
— Пиньковский, почему ты каждый раз запаздываешь? Заставляешь тебя разыскивать, посылать за тобой! Ты что, не высыпаешься? Ложись раньше спать, а как встанешь, не жди особого приглашения, умойся и приходи.
Но мне что в лоб, что по лбу. Не потому, что я не желал выполнять приказания, а просто сам себе внушил: а вдруг я буду там не нужен? а вдруг мне кто-нибудь скажет: «Ты куда прёшь?» У меня не хватало смелости являться самому. Тогда Саблин-третий страшно раздражался:
— Ты что, совсем дурак? Или прикидываешься? Ты пойми одно: ты есть не кто иной, как «избранник Божий»! Родители должны тобой гордиться! А вышвырнут тебя за непослушание, и пропадёшь за понюшку табаку. Цени моё отношение, не выводи меня из терпения! Я ведь не мальчишка, чтобы за тобой ухаживать...
Вишнякова, очевидно, на меня плюнула и только постоянно говорила:
— Алексей, смотри, Пиньковский пришёл!
Спрашивала, завтракал ли я. Иногда мы сразу начинали играть или затевали игру уже на верхней палубе, а то выезжали на остров. Вишнякова всегда за нами приглядывала, сидя за вышивкой или за спицами, а Деревенько и вовсе не отступал от Алексея ни на шаг. Когда я не опаздывал, Вишнякова усаживала Алексея завтракать, становилась за его спиной, а меня сажала напротив него и подмигивала, чтобы я больше ел. Наследнику же говорила:
— Алексей, смотри, как Пиньковский хорошо кушает! А ты отстаёшь! — и верно, наследник тогда старался не уступать.
У Алексея была особая страсть к чёрному хлебу с густо посыпанной солью. Ему категорически запрещалось это есть, потому что от хлеба у него болел живот. Тогда Алексей тайно волочил меня к матросскому камбузу и говорил:
— Пикоски, попроси кусочек хлеба!
А после няня поражалась, «отчего у Их Высочества так пучит животик?!».
Были случаи, когда я нарочно прятался, но не тут-то было... Какой-нибудь матрос, отыскав меня, матюкался и ворчал:
— Иди-иди... На баке тебя ждёт Саблин. Ох, он и задаст тебе жару!
И верно, когда я, откозырнув, докладывал как ни в чём не бывало: «Честь имею явиться...» — он страшно ругался. Но однажды сказал такое, отчего у меня мурашки заползали по всему телу:
— Ну, подожди, я знаю, кому на тебя надо пожаловаться! Вот будем на берегу, я всё расскажу вашему генералу Мацкевичу! Тогда узнаешь, где раки зимуют!..
Это действительно было страшное предупреждение. Не дай бог иметь дело с Мацкевичем... А Саблин тем временем продолжал:
— Ну скажи, что мне с тобой делать? Ты же не ценишь и не понимаешь, кто ты есть. Явись сейчас же к Их Высочеству, извинись. Придумай что-нибудь, почему ты задержался. Соври, наконец, что-нибудь! Тебя же, дурака, жаль... Ну, ступай с богом. Только смотри, не болтай лишнего! И чтобы это было в последний раз. Ясно?.. Марш!
— Есть!
А Вишнякова, наоборот, становилась ко мне всё нежнее и ласковее. Только, бывало, скажет:
— Ну вот, а мы уж совсем заждались... Я же говорила тебе,
Алексей, что Пиньковский придёт. Вот он и пришёл.
Деревенько воспитателем был плохим, но всё же сумел затуманить величием мозги ребёнку так, что наследник не по годам стал чувствовать своё превосходство над другими. Помню, приплыли мы в Кодки, а там стояло какое-то учебное судно, на котором гардемарины проходили последние испытания перед производством. В один прекрасный день государь пригласил наиболее отличившихся к себе на обед, после чего им было дозволено осмотреть корабль. Но один из них, особо заносчивый, решил не удостаивать «Штандарт» чести своим осмотром. Он стоял на шканцах, закинув ногу на кнехт, и пыхтел сигарой. В это время наследник со мной и Деревенько случайно проходили мимо этого зазнайки, и Алексей обратил на него внимание.
— Дина, — обратился он к Деревеньке (именно так Алексей
называл своего телохранителя). — А почему он курит?
Деревенько растерялся, а гардемарин и ухом не повёл. Наследник подошёл прямо к нему и спросил:
— Ты чего куришь?
Гардемарин усмехнулся и снисходительно бросил взгляд на царевича. Алексей дёрнул его за штанину и прикрикнул:
— Ты кто? Как стоишь? Дина, прикажи ему!
И тут Деревенько строжайше отрапортовал:
— Господин гардемарин, встать смирно! Выбросите сигару за борт! Не забывайтесь — с вами разговаривает наследник престола, Его Императорское Высочество великий князь Алексей Николаевич!
Гардемарин побледнел как полотно, встал, словно аршин проглотил, и рявкнул:
— Виноват, Ваше Императорское Высочество!
— Убирайтесь вон! — приказал Деревенько. — А то вас сейчас же разжалуют!
Наследник был удовлетворён и сказал мне:
— Пикоски, идём. Он дурак.
А уж совсем на грустные размышления навёл меня следующий, казалось бы, незначительный пустяк. Кто-то подарил Алексею игрушечное ружьё. Наследник подходил к любому, прицеливался и говорил:
— Пах!..
И если кто не падал, он закатывал страшную истерику.
Странно, что передо мной он никогда никаких фокусов не выкидывал, а даже, наоборот, во многом старался мне подражать. Но так как я в своих шалостях был неисправим, то считалось, что я дурно действую на воспитание Алексея. Офицеры готовы были утопить меня «в ложке воды», однако я уже успел стать для наследника самой драгоценной забавой, и теперь меня даже побаивались: как бы чего не ляпнул...
Юнги же от зависти частенько меня бойкотировали. Да и некоторым матросам я глаза мозолил. Как-то под вечерок меня освободили от Алексея пораньше. В это время матросы готовились к вечерней зоре — находились на баке верхней палубы. А высочайшие особы во главе с Николаем торчали на шканцах. Нижним чинам, как я уже говорил, без надобности находиться там запрещалось, а личные обращения к царю карались по закону. Юнги были как бы вне закона, а уж обо мне и говорить не приходилось. Я мог находиться всюду по причине своих обязанностей. И вот некий матрос-провокатор решил надо мной подшутить — подошёл ко мне и говорит:
— Я знаю, что тебе всё дозволено... Так вот, возьми этот бак и покажи государю, чем матросов кормят.
Мне было невдомёк, что это подлая проделка. Я взял бачок, по-деловому подошёл к Николаю и официально доложил:
— Ваше Императорское Величество, меня просили показать Вам, чем команду кормят!
Николай открыл крышку, а там оказались макароны, смешанные с банной мочалкой. Он ехидно улыбнулся, вышвырнул бачок за борт и приказал:
— Ступай к этому негодяю и скажи: государю понравилось. Только ты сам таких глупостей больше не делай. Понял?
Если бы царь стал допытываться, кто это так подло сострил, этого матроса повесили бы на рее башкой вниз или дали бы ему каторги лет двенадцать.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
