Подписаться на обновления
21 августаСреда

usd цб 66.7840

eur цб 73.9766

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
Литература  Кино  Музыка  Масскульт  Драматический театр  Музыкальный театр  Изобразительное искусство  В контексте  Андеграунд  Открытая библиотека 
Наум Вайман   пятница, 6 ноября 2015 года, 16:00

Тоска по мировой культуре


Фото: niekverlaan/pixabay.com
   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог




Язык – пространство открытое, свободное, заходи, кто хочет. … Но "охранители" норовят взять это вольное поле под контроль, как границу государства: размежевать, расставить стражу…

"Язык – дом бытия", – чеканит Хайдеггер. Язык, культура – переносной храм, что-то вроде Ковчега Завета, мобильный дом мобильного Бога кочевников. Для Мандельштама язык – связь времен.

"В священном исступлении поэты говорят на языке всех времен, всех культур".

Язык – пространство открытое, свободное, заходи, кто хочет. Отсюда вера поэта в революцию как возможность обновления: смерть старой культуры распахивает все двери (тут и мотив парии, томящегося у закрытых дверей):

"Как комната умирающего открыта для всех, так и дверь старого мира настежь распахнута перед толпой. Внезапно все стало достоянием общим. Идите и берите".

Но "охранители" норовят взять это вольное поле под контроль, как границу государства: размежевать, расставить стражу, назначить Хранителя языка. Он и решит, включать ли тебя в канон языка, подходишь ли "нам". Мандельштам относился к охране канона болезненно и не случайно посвятил Хранителю-Хозяину, названному отцом, другом и грубым помощником, свою жутковатую верноподданническую присягу: "Сохрани мою речь навсегда…"

      И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый,
      Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье —
      Обещаю построить такие дремучие срубы,
      Чтобы в них татарва опускала князей на бадье.

      Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи,
      Как, нацелясь на смерть, городки зашибают в саду,—
      Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
      И для казни петровской в лесах топорище найду.

Так присягает только чужой, вынужденный вымаливать свою причастность и клясться в верности.

Русская культура знала века упрямой замкнутости и эпохи дерзких прорывов. Петр не распахнул в Европу окно, а вышиб в нее дверь. Русские заговорили на всех языках, и русский язык "оживился дыханием всех веков". Это дает Мандельштаму смелость возразить своему кумиру:

"Чаадаев, утверждая свое мнение, что у России нет истории, то есть что Россия принадлежит к неорганизованному, неисторическому кругу культурных явлений, упустил одно обстоятельство, именно: язык. Столь высоко организованный, столь органический язык не только дверь в историю, но и сама история".

И поэт – ее медиум. А если ты прописан, в силу обстоятельств, по адресу русского языка, более того, русский язык признал твою принадлежность к своей культуре, принял в свое лоно, ты уже часть русской истории и ее говорящая сила. Но насколько русская история – часть тебя? И только ли она говорит тобою?

Мне кажется, что и присягая на верность Хозяину языка, Мандельштам хитрит, как истый маран: "Ну что ж, я извиняюсь,/ Но в глубине ничуть не изменяюсь". Его язык устремляется навстречу другим языкам и другим историям. Именно этот взгляд чуть сверху и чуть со стороны питает его оптимизм, его радость жизни. Его Москва в белых стихах 31 года не только столица Руси, но и временная остановка небожителя, но не Воланда, сына тьмы, а серафима Иосифа, нищего фланера. Гуляя и осматриваясь – куда занесло? – он "говорит с эпохою", играет со временем и наслаждается мировой культурой.

      Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
      К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
      Он с Моцартом в Москве души не чает…

Именно эта открытость всем временам и культурам была его речью, ее он хотел сохранить любой ценой.

Мандельштама теперь проходят в российских школах. Прекрасно. Расширяет кругозор. Только маленькую деталь не забудьте – вы изучаете еврея par excellence, и, принимая его в русский канон, вы принимаете в этот канон и все его упрямое иудейство. Тут уместно вспомнить известный обмен репликами между Клычковым и Мандельштамом в пересказе В.С. Кузина: "А все-таки, Осип Эмильевич, мозги у вас еврейские", на что Сергей Антонович получает ответ: "Зато стихи русские" (в других вариантах пересказа: "Зато писатель я русский"). Так как будем определять национальность стихов: по языку или по мозгам? И есть ли вообще у стихов "нация"? Во всяком случае поэтов часто в качестве духовных скреп вербуют на великое дело строительства национальной культуры, а значит и национального государства… Только вы там с Мандельштамом в качестве духовной скрепы поосторожней, это топь, гиблый омут.

      Из омута злого и вязкого
      Я вырос тростинкой шурша, –
      И страстно, и томно, и ласково
      Запретною жизнью дыша.

Стихи 19-летнего юноши. Еврейство для него – вязкий и злой омут, а жизнь "запретна", и воздух – "ворованный". Только измученный принадлежностью к проклятому племени скажет "я счастлив жестокой обидою; каждому тайно завидую; я не хочу моей судьбы". И это, совсем не русское, ощущение кривизны: "Курицу яйцо учило:/ Ты меня не так снесла,/ Слишком криво положила", и фамилия "чертова, как ее не вывертывай, криво звучит, а не прямо". Похоже на вопль Пастернака: "О, если бы прямей возник!" Кстати, первая книга Агнона1 называлась: "И кривое выпрямится"… Мотив выпрямления, только посмертного, настойчиво звучит у Мандельштама: "Нюренбергская есть пружина, выпрямляющая мертвецов; так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь".

Представители титульных наций плохо представляют себе ситуацию нацмена, для которого отчуждение – из главных тем жизни, диктующих ее сценарий. И омут злой для тебя и "приют", и в него ты вернешься…

      И никну, никем не замеченный,
      В холодный и топкий приют,
      Приветственным шелестом встреченный…

И не забудьте, что меньшинства мстительны, и евреи не исключение.

      Ни сладости в пытке не ведаю,
      Ни смысла я в ней не ищу;
      Но близкой, последней победою,
      Быть может, за все отомщу.

И отомстил-таки. Как Кутузов говорил: я их заставлю, французов этих, лошадиное мясо жрать, так и Мандельштам заставил-таки преподавать себя в русской школе. И Бродский грозился "показать им", и его, изгнанника, тоже будут преподавать в русских школах. Вот и Ницше утверждал, что христианство – это месть евреев Риму за разрушение Храма Иерусалимского: мы вас заставим в еврейского Бога верить! И заставили. Так что поосторожней, поосторожней. Хотя ведь в 988-ом в Корсуни приняли на себя иудея Иисуса и до сих пор сей акт отмечают, как рождение нации…

Было время, когда меня раздражало это мандельштамово отбрыкивание от еврейства, бегство от него, как от чумы, а его "тоска по мировой культуре" казалась местечковой и резала слух как фальшивая нота. Приобщиться, конечно, не грех, но если при этом упорно не замечать исток всего этого богатства – культуру предков (а ведь ходил в детстве в синагогу, изучал иврит, Библию на родном языке), то можно оказаться в глупом положении. И потом, когда пытаешься убежать от себя, становишься беглецом на всю жизнь. Вяч. Иванов писал Гершензону:

"…не помнящие родства – беглые рабы или вольноотпущенники, а не свободнорожденные. Культура – культ предков, и, конечно, – она смутно сознает это даже теперь, – воскрешение отцов".

Гершензон принял это на свой иудейский счет ("вы ставите меня в ряды …«непомнящих родства», трусливых бегунов и пр."), но в данном случае намек на национальные качества был разве что на дальнем фоне, а бегунами Иванов считает именно русских, прежде всего русскую интеллигенцию: в ее жажде "бежать без оглядки… сказывается вся ее оторванность от корней". И его упрек Гершензону относится не к еврейскому происхождению специалиста по русской литературе, а к тому, что он "плохой еврей", позабывший свои традиции, свой корень, и тем самым уподобившийся русской интеллигенции. Аналогичные упреки Гершензон уже слышал от Розанова. Как говорил реб Зусия, в грядущем мире меня не спросят, почему я не был Моисеем, меня спросят, почему я не был Зусией…

Но запальчивость моих упреков поэту была напрасной – тоска его исконная, иудейская и русская. В ней не только стремление мальчика из гетто выйти на простор русской культуры, но и тоска от этого "простора" и желание выбраться из него, как из гетто.

      О, этот медленный, одышливый простор! –
      Я им насыщен до отказа, –
      ……………………………………………..
      Повязку бы на оба глаза!
      Или:

      Что делать нам с убитостью равнин,
      С протяжным голодом их чуда?
      Ведь то, что мы открытостью в них мним,
      Мы сами видим, засыпая, зрим,
      И все растет вопрос: куда они, откуда?
      И не ползет ли медленно по ним
      Тот, о котором мы во сне кричим, –
      Народов будущих Иуда?2

Уточним, что под "мировой культурой" Мандельштам подразумевал прежде всего европейскую. Он дышал христианской культурой, именно ее мучительные коллизии борьбы ветхозаветного иудейства и эллинского язычества стали плотью его поэзии. Его тоска – по Европе.

"Выход из национального распада… к вселенскому единству, к интернационалу лежит… через возрождение европейского сознания, через восстановление европеизма как нашей большой народности".

В своей устремленности на Запад, еще с ранней молодости, Мандельштам продолжает традицию Чаадаева. Но открытость не стала российским мейнстримом. Проспекты Петра поросли быльем, Чаадаева объявили сумасшедшим, и только декаденты попытались повернуть оглобли…

В статье о Блоке Мандельштам отмечает, что в русском обществе еще

"…начиная с Аполлона Григорьева наметилась глубокая духовная трещина… Отлучение от великих европейских интересов, отпадение от единства европейской культуры, отторгнутость от великого лона…", и Блок, "словно спеша исправить чью-то ошибку, загладить вину косноязычного поколения, чья память была короткой", клянется в неразрывности русской и европейской культур:

Мы помним все: парижских улиц ад,

      И венецьянские прохлады,
      Лимонных рощ далекий аромат
      И Кельна мощные громады3.

Блок близок ему своим историзмом и "почти пушкинской" жаждой

"…прикоснуться горячими устами к утоляющим в своей чистоте и разобщенности, отдельно бьющим ключам европейского народного творчества: английского, французского, германского…"

Могут сказать, что и Достоевский утверждал в "Пушкинской речи", что "назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное", и что сила духа русской народности в ее стремлении "ко всемирности и ко всечеловечности". Но грезы Федора Михайловича о всеевропейском и даже всемирном назначении русских ближе к имперским снам Федора Ивановича4: Тютчев готов был взять Европу под крыло. Да и насчет собственной всемирной отзывчивости Достоевский явно лукавил, на евреев она, во всяком случае, не распространялась. Да он и сам, протрезвев от умиления, себя осаживал: "Широк русский человек, я бы сузил".

У Мандельштама европеизм – это не религиозная или политическая общность, а общая любовь к филологии, к слову. "Европа без филологии – мерзость запустения"… Жизнь – это речь, и хранится в слове.

"Отшумит век, уснет культура, переродится народ… и весь этот поток увлечет за собой хрупкую ладью человеческого слова в открытое море грядущего… Еще раз я уподоблю стихотворение египетской ладье мертвых. Все для жизни припасено, ничего не забыто в этой ладье…"

И вновь: все, что нужно для жизни, припасено мертвыми – настойчивый мотив. И если стихотворение – египетская ладья мертвых, то разве Ветхий Завет не ковчег мировой культуры? Тем более, что он считал народ иудейский и его культуру мертвыми5. В этой фразе, как и в упоминании священного исступления поэтов, – перекличка с "Первым посланием к коринфянам" апостола Павла: "…пророчества прекратятся, языки умолкнут, знание упразднится, любовь же не прейдет никогда" (13,8). Только у Мандельштама речь не о любви, а о слове-языке и о стихотворении, как его воплощении. Пауль Целан считал, что "родина поэта – его стихотворение; от стихотворения к стихотворению она меняется". А Пришвин называл своей родиной "Капитанскую дочку". Целан в сущности воплотил мечту Мандельштама об открытости мировой культуре: родом из Черновиц, чудом переживший Холокост, он с юности знал румынский и русский, жил во Франции и писал по-немецки…

Именно у евреев книга и слово изначально положены в основание культуры и стали духовной родиной (а может быть другая, бездуховная?). "Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и слово было Бог" написано хоть и по-гречески, но евреем-евангелистом: никакого обожествления слова в античной культуре не было. И Мандельштам один из последних в русской словесности (последним был, наверное, Бродский), кто не просто устремлен к открытости культуры и языка, но смертельно тоскует без нее, погибает от удушья в замкнутых пространствах. "Поэты – жиды", – выбила, как на скрижалях, Цветаева…

Фраза Мандельштама о тоске по мировой культуре дошла до нас из книги "Воспоминания" Надежды Яковлевны:

"Это было в тридцатых годах либо в Доме печати в Ленинграде, либо на том самом докладе в воронежском Союзе писателей, где он заявил, что не отрекается ни от живых, ни от мертвых. Вскоре после этого он написал: «И ясная тоска меня не отпускает от молодых еще воронежских холмов к всечеловеческим, яснеющим в Тоскане»..."

Тут у Надежды Мандельштам некое противоречие: получается, что "тоска по мировой культуре" не отпускает поэта к всечеловеческим холмам Тосканы, удерживая на воронежских. У поэта речь здесь, пожалуй, о другой тоске, тоске по России: обозначилось мысленное расставание с ней, во всяком случае – несовместимость.

      Так гранит зернистый тот
      Тень моя грызет очами…

Это о камнях Флоренции. Поэт уже видит себя тенью в чертогах Персефоны, и тоскующая память улетает к холмам Тосканы… А в начале 30-х, хоть он и чувствовал себя да и выглядел стариком в свои чуть за сорок6, ему мнится побег.

      Давай же с тобой, как на плахе,
      За семьдесят лет начинать,
      Тебе, старику и неряхе,
      Пора сапогами стучать.

Семьдесят было Авраму (будущему Аврааму), когда он покинул "родину свою, страну свою и дом отца своего" (Бытие (12-1). После пятилетнего молчания, когда, по выражению Блока, "стихи умерли", Мандельштама потянуло на юг. "О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,/На Адриатику широкое окно". Прочь от этой зимы и ночи, где "холод пространства бесполого" и "страшная государственность – как печь, пышущая льдом". И манят Армения, "субботняя страна", Таврида и Эллада, "братское лазорье"… И даже – "хочется уйти из нашей речи". Причем, воистину, "как моль на огонек полночный", – в немецкую ("Пока еще не увидала Рейна/Косматая казацкая папаха").

      Себя губя, себе противореча,
      Как моль летит на огонек полночный,
      Мне хочется уйти из нашей речи
      За все, чем я обязан ей бессрочно.

Что-то страшное в этом обязательстве перед родной речью, из-за которой хочется из нее уйти, и не случайно оно названо, в духе тюремного сленга эпохи, "бессрочным". Уж не то ли это обязательство, принятое на себя в челобитной о сохранении речи, где готовность-клятва пойти ради этого на любые муки, совершить любые казни? А незадолго до челобитной написано "Я лишился и чаши на пире отцов, и веселья и чести своей". Уж не бесчестьем ли обязан? Ведь именно чести он ищет в немецкой речи.

      Поучимся ж серьезности и чести
      На западе у чуждого семейства.

Михаил Лотман в статье "Осип Мандельштам: поэтика воплощенного слова" отмечает, что стремлением бегства из русской речи охвачено "слово" поэта, то есть его некая внутренняя сущность, желающая

"…освободиться от своего воплощения в русской речи, чтобы (пере)воплотиться в речи немецкой".

Философия слова Мандельштама исходит из евангельского зачина "слово есть Бог", поэтому эпиграфом к основополагающей на эту тему статье "О природе слова" поэт берет строки Гумилева:

      Но забыли мы, что осиянно
      Только слово средь земных тревог,
      И в Евангельи от Иоанна
      Сказано что слово — это Бог.

На самом деле в зачине греческого оригинала Евангелия от Иоанна речь идет о "логосе": "Вначале был логос, и логос был у Бога, и Бог был логосом". Логос это не совсем "слово" или "речь", в греческой философии это скорее Мировой Разум, многие философы (Гераклит Темный, стоики) считали его Богом. Как писал Гоббс с присущим ему английским юмором, это не значит, будто они (греки) полагали, что не может быть речи без разума, а лишь то, что не может быть разума без речи7. Кстати, в каноническом переводе Евангелия на иврит "логос" переведен как "давар", что тоже гораздо шире, чем "слово". Русская традиция толкования "божественного слова" восходит к "идеям" Платона. Слово-имя есть идея вещи, эйдос, и оно пребывает в божественной сущности до и вне каких-либо земных "адресатов", то есть идея мира уже существует в именах-эйдосах, а реальный мир только воплощает эти "идеи" (неизбежно их сужая и огрубляя их смысл). Напомню, что фундаментальная мысль о божественности слова-имени изначально питала иудейскую мистику Каббалы: текст Ветхого Завета рассматривался как священный, то есть написанный Богом, и в нем каждое слово, каждая буква и даже промежутки между словами полны не только прямого, но и таинственного, неразгаданного, а то и несказанного смысла. Эти идеи позднее перекочевали в христианскую мистику, и Каббала оказала на нее сильнейшее влияние.

Для Мандельштама поэзия священна, потому что она создает сочетания слов и звуков, смысл которых, при любых объяснениях, остается неисчерпаемым, ибо неисчерпаемо слово-Психея.

"Не требуйте от поэзии сугубой вещности, конкретности, материальности. …А главное, зачем отождествлять слово с вещью, с травою, с предметом, который оно обозначает? Разве вещь хозяин слова? Слово – Психея. Живое слово не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела".

Считая художественную интуицию Мандельштама религиозной, М. Лотман выводит ее из православия ("его эстетика — строго православна"), добавляя все же, что

"…поэтическая система Мандельштама, хотя и подкреплена святоотеческим преданием, но вовсе не основывается на нем, не вырастает из него… Или, еще точнее: и его поэзия, и его философия слова… питаются из общего источника, причем поэт в поисках смысла своего творчества пытается добраться и до этого источника".

Этот общий источник – Ветхий Завет, и иудейские корни этой мистики слова не противоречат православию, наследнику первоначального грекоязычного христианства, возникшего на стыке греческих и иудейских исканий. В том же Первом послании Павла коринфянам говорится о даре языков – форме религиозного экстаза, когда верующие начинают говорить на незнакомых им языках. А если "кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а Богу". Некоторые толкователи видят в этом явлении раннеапостольской церкви снятие проклятия Вавилонской башни, когда Господь рассеял народы, лишив их единого языка, – Христос как бы возвращает это единство. Как пишет в своих комментариях на Первое послание к коринфянам богослов Михаил Скабалланович:

"Переживаемое первыми христианами, очевидно, было выше и такого великого коллективного творения, как язык каждого народа, и нуждалось в идейном богатстве всех языков".

Может быть, именно поэтому идея эллинистического характера русской речи была так близка Мандельштаму – через эллинизм он чувствовал себя ближе к истоку...

Но если слово для Мандельштама – это Бог, то, как пишет М. Лотман,

"…разве кто-либо или что-либо может быть "хозяином слова"? …Не слово подчинятся чему-то, но все должно быть подчинено ему".

Евреи всегда утверждали свободолюбие Слова и его принципиальную независимость от любых хозяев: свобода слова – их свобода (патриархи запросто перечили Богу).

"Не только вещь не хозяин слова, но и язык тоже не хозяин слова. В языке слово воплощается, причем не язык выбирает слово, которое он хочет воплотить, а, напротив, слово выбирает язык для своего воплощения".

Схожие мысли развивал и Вальтер Беньямин, почти марксист, но во всем, что касалось языка, – теолог и мистик:

"…духовная сущность, сообщающая себя в языке, есть не сам язык, а нечто, что нужно от него отличать".

Любой язык сам по себе не определяет полностью и однозначно самосознание, и духовную сущность, и сокровенный смысл. Есть же ведь и Предвечное Слово.

Любой язык – лишь средство его воплощения в буквах и звуке. И русский язык для Мандельштама – только медиум его сообщения, его песни.

      Я получил блаженное наследство –
      Чужих певцов блуждающие сны;
      Свое родство и кровное соседство
      Мы презирать заведомо вольны.
      И не одно сокровище, быть может,
      Минуя внуков, к правнукам уйдет,
      И снова скальд чужую песню сложит
      И как свою ее произнесет.

Наследство чужих певцов по Мандельштаму важней (блаженней!) кровного родства и соседства. Он считает себя вольным выбирать и язык, и родину. Ну а согласится ли с ним народ, что живет не в языке, а на земле-матери и свое родство, родину и язык не выбирает, – это проблема сего народа.

Если говорить о духовных сущностях "мировой культуры", воплощенных в слове, то язык-исток этого воплощения уже избран, это язык Ветхого Завета.

И каждый, приобщенный к языку истока, но творящий на другом, в сущности, переводит на новый язык свое сообщение Богу. И если в каком-то языке эти духовные сущности еще не прозвучали, то они должны прозвучать. Мандельштам, например, говорит о "серебряной трубе Катулла": "Этого нет по-русски. Но ведь это должно быть по-русски". То есть требуется своего рода перевод, а точнее – новое воплощение. И "переводить" может только тот, кто владеет языком источника. Так "свое находит место черствый пасынок веков"… И Данте "пишет под диктовку, он переписчик, он переводчик". Однако переводить можно только с оригинала, а оригинал – это Книга Книг.

"Нет перевода перевода, вот аксиома, без которой не было бы "Задачи переводчика"".

Подход Беньямина каббалистический: перевод и интерпретация (а каждый перевод – интерпретация) это приращение языка, а значит, и рост жизни. В книге "Сияние" (Зогар) сказано:

"Каждое слово нового толкования Торы воздвигает новую твердь <... > Новые небеса и новая земля <...> непрестанно созидаются из новых истолкований…"

Беньямину вторит Деррида:

"…каждый язык как бы атрофируется в своем одиночестве – скудный, остановившийся в росте, немощный. Благодаря переводу, иначе говоря той лингвистической дополнительности, посредством которой один язык дает другому недостающее, причем дает гармонично, это скрещение языков обеспечивает их рост и даже "святое взрастание языков" "вплоть до мессианического свершения истории"".

О том и Мандельштам, 19-летним юношей, по мистическому наитию:

      Как облаком сердце одето
      И камнем прикинулась плоть,
      Пока назначенье поэта
      Ему не откроет Господь:

      Какая-то страсть налетела,
      Какая-то тяжесть жива;
      И призраки требуют тела,
      И плоти причастны слова.

      Как женщины, жаждут предметы,
      Как ласки, заветных имен.
      Но тайные ловит приметы
      Поэт, в темноту погружен.

      Он ждет сокровенного знака,
      На песнь, как на подвиг, готов;
      И дышит таинственность брака
      В простом сочетании слов.

Впрочем песни, как духовные сущности, могут обитать и вне воплощения, вне конкретного языка. Замечательно об этом у Вячеслава Иванова в "Римском дневнике 1944 года":

      Когда б лучами, не речами
      Мы говорили; вещих дум
      Наитье звездными очами
      С небес в неумствующий ум

      Гляделось, а печаль, уныла,
      Осенним ветром в поле выла,
      И пела в нас любви тоска
      Благоуханием цветка:

      Тогда бы твой язык немотный
      Уразумели мы, дыша
      Одною жизнию дремотной,
      О, мира пленная душа!

И Тютчеву "ветр ночной" твердил "понятным сердцу языком… о непонятной муке", и вослед ему Мандельштам молил о "первоначальной немоте" и полагал себя поющей раковиной. В том же юношеском "Камне" он шаманит:

      Там, в беспристрастном эфире,
      Взвешены сущности наши –
      Брошены звездные гири
      На задрожавшие чаши;
      И в ликованьи предела,
      Есть упоение жизни:
      Воспоминание тела
      О… неизменной отчизне.

Речь о "милом теле", что обживает слово-Психея, а неизменная отчизна – родина всех блаженных и бессмысленных слов – божественная полнота: Единое, Плерома, Троица…

О том, как слово, словно слепая ласточка, кружит вокруг гнезда – милого тела, и не может найти его, о поэте, что не может найти нужное слово, о беспристрастном эфире, где обитают бесплотные слова-тени и в беспамятстве заводят немые ночные песни, – знаменитое стихотворение "Ласточка" (1920):

      Я слово позабыл, что я хотел сказать.
      Слепая ласточка в чертог теней вернется,
      На крыльях срезанных, с прозрачными играть,
      В беспамятстве ночная песнь поется…

По мнению М. Лотмана, любовь Мандельштама к русскому языку связана с "его способностью воплощать слова… произнесенные впервые на другом языке". Родной русский язык потому так сладок поэту, что "в нем таинственно лепечет чужеземных арф родник". Никакого патриотизма языка. Скорее – "любовь при условии": можешь воплощать – молодец, не можешь – поищем нечто другое. Что-то вроде: "но люблю мою бедную землю, оттого что другой не видал".

И действительно, когда чувство "правоты" русского языка, чувство правильного выбора отказывает Мандельштаму, начинаются метания и оглядки на другие возможности. Это чувство правоты – важнейшее условие своего творчества8 – поэт, по мнению Лотмана, теряет в начале 30-х годов.

Об этой потере говорится в стихотворении "Неправда" (1931):

      Я с дымящей лучиной вхожу
      К шестипалой неправде в избу.

Стихотворение нарочито "русское", полное простонародных слов и сказочных оборотов – никакого эллинизма, речь изменилась, и новая – накрепко связана с ее шестипалым Хозяином9, и в ней завелась неправда. "Народность" стихотворения наводит на мысль, что Мандельштам и здесь ведет заочную полемику с Клычковым на тему русского языка и еврейских мозгов, видно, задели слова. Столь же "народный", сказочный характер речи и в третьей части "Стихов о русской поэзии" (1932), уже непосредственно посвященный Клычкову (появляются даже клычковские шишиги, то бишь нечистая сила: "Хмурый, дикий, в дымной хате/Я с шишигой рос…"), – своего рода "наш ответ" крестьянскому поэту:

      Там живет народец мелкий –
      В желудевых шапках все –
      И белок кровавой белки
      Крутят в страшном колесе.
      ………………………………
      Тычут шпагами шишиги,
      В треуголках носачи,
      На углях читают книги
      С самоваром палачи.
      ……………………………….
      Там без выгоды уроды
      Режутся в девятый вал,
      Храп коня и крап колоды –
      Кто кого? Пошел развал…

И именно здесь сказано:

      А когда захочешь щелкнуть (типа соловьем – Н.В.),
      Правды нет на языке.

По мнению М. Лотмана, для Мандельштама все дело в том, что русская речь "лишилась своего эллинизма":

"Основной темой "Стихов о русской поэзии", как мы их понимаем, является русская речь, лишившаяся своего эллинизма, аморфная азиатчина, беспомощная, лживая и зловещая стихия".

Эта убыль эллинизма, а с ним – и "правды на языке", связана с властью палачей, с воцарившейся нечистью. Но, возможно, у Мандельштама возникло сомнение и в коренной, изначальной "правде" русского языка. Ведь "зловещая стихия", нечисть да азиатчина, на Руси всегда обитали, и поэт чуял-боялся их и раньше. В 1916-ом, в разгар своего увлечения Цветаевой, а Марина, как известно, любила примеривать на себя образ Марины Мнишек, он вдруг видит себя рядом с ней несчастной жертвой, царевичем Дмитрием, будто углядел в подруге нечто связанное с пугающей его Русью:

      …в этой темной, деревянной
      И юродивой слободе
      С такой монашкою туманной
      Остаться – значит, быть беде.
      Русь – вокруг, и он – ее жертва:
      На розвальнях, уложенных соломой,
      Едва прикрытые рогожей роковой,
      От Воробьевых гор до церковки знакомой
      Мы ехали огромною Москвой.
      А в Угличе играют дети в бабки
      И пахнет хлеб, оставленный в печи.
      По улицам меня везут без шапки,
      И теплятся в часовне три свечи.
      ……………………………………….
      Ныряли сани в черные ухабы,
      И возвращался с гульбища народ.
      Худые мужики и злые бабы
      Переминались у ворот.
      Сырая даль от птичьих стай чернела,
      И связанные руки затекли;
      Царевича везут, немеет страшно тело –
      И рыжую солому подожгли.

Солома связана с предстоящей казнью, и в конце стихотворения ее поджигают. Солома у Мандельштама – образ иссушенности, безжизненности ("соломинка сухая, всю смерть ты выпила…"). И он сам чувствует себя сухой соломой: …"уничтожает пламень сухую жизнь мою".

О непотребной Москве, столице азиатчины, писано и в 18-ом:

      Все чуждо нам в столице непотребной:
      Ее сухая, черствая земля,
      И буйный торг на Сухаревке хлебной,
      И страшный вид разбойного Кремля.
      Она, дремучая, всем миром правит
      ……………………………………….
      …И полвселенной давит
      Ее базаров бабья ширина.

А в очерке "Сухаревка" от 1923 года, поэт с присущей ему любовью к физиологии описывает и народ-богоносец:

"… нигде никогда не видел ничего похожего на ничтожество и однообразие сухаревских торгашей. Это какая-то помесь хорька и человека, подлинно "убогая славянщина"10. Словно эти хитрые глазки, эти маленькие уши, эти волчьи лбы, этот кустарный румянец на щеку выдавались им поровну в свертках оберточной бумаги".

"Убогой славянщине" противостоит синтетический характер русской народности и речи:

"…русский язык так же точно, как и русская народность, сложился из бесконечных примесей, скрещиваний, прививок и чужеродных влияний".

Еще до Первой мировой войны Мандельштам увлекается взглядами Чаадаева, считавшего "русский путь" тупиковым и смотревшего с надеждой и восхищением в сторону Рима, то есть на Запад. Но во время войны Запад как ориентир был отвергнут и его место заняла идея "эллинизма" и русской речи как "эллинистической".

"В силу целого ряда исторических условий живые силы эллинской культуры… устремились в лоно русской речи, сообщив ей самоуверенную тайну эллинистического мировоззрения, тайну свободного воплощения…"

Революция смахнула с исторической сцены пенные средиземноморские кружева и вернула на ее подмостки стихию низколобых гипербореев11, усугубив отчуждение. В стихах 20-х годов замелькали строки с выражением ужаса: "в черном бархате советской ночи"; "нельзя дышать и твердь кишит червями"; "и меня срезает время"; "стервятникам и коршунам/Мы поневоле больше верим"; "и некуда бежать от века-властелина". Век сравнивается со "зверем" ("век мой, зверь мой"), позднее – с волкодавом, что кидается на плечи.

Кстати, известные строки: "но не волк я по крови своей" следует понимать: я не немец и не русский, в прямом и переносном смысле, то есть не рожден для войны, "мой камень не для этой пращи".

Генрих Киршбаум, написавший большую книгу о немецкой тематике в творчестве Мандельштама, авторитетно отмечает "связи волчьей метафорики с немецкой линией в творчестве Мандельштама", и при этом – родство Германии и России.

"В 4-й строфе «Кассандры» выступающий с броневика пугает факелами (горящими головнями) волков – народ, «сходящий с ума на площадях». Волчье, звериное объединяет в образно-тематическом блоке варварского пира русское и германское начала".

Но с волками жить – по-волчьи выть. И Мандельштам в статье "Вульгата" (по-гречески "общедоступная", то есть вульгарная) уже отбрасывает эллинизм и синтетический характер русской речи как попытку навязать русскому языку "чужой дух и чужое обличье".

"Неверно, что в русской речи спит латынь, неверно, что спит в ней Эллада. …В русской речи спит она сама и только она сама".

Или это новая, идущая "сверху" установка на понятность, и Мандельштам послушно ей следует, призывая к "обмирщению" русской речи, или вдруг пришло понимание, что в русской речи "спит она сама и только она сама", но так или иначе, это сдача на милость победителя-волка. Хотя и в этой статье (ее название, малопонятное пролетариату, звучит как издевка) Мандельштам исподтишка, но упрямо гнет свою линию на языковый синтез и сплав, только теперь носителем этой синтетичности является у него простая, обмирщенная, разговорная речь (заодно поэт отпускает себе и грех приспособленчества):

"…миряне всегда говорили в России на разных языках… Разговорная речь любит приспособление. Из враждебных кусков она создает сплав. Разговорная речь всегда находит средний, удобный путь".

И нелюбовь Мандельштама к "славянщине" остается в силе, только теперь славянщина выступает в союзе с "реакционной" Византией и столь же реакционной "интеллигенцией" (статья местами смахивает на донос).

"Первые интеллигенты были византийские монахи, они навязали языку чуждый дух и чуждое обличье… Славянщина Кирилла и Мефодия для своего времени была тем же, что волапюк газеты для нашего времени. …Византия реакционна, т.е. зла, несет зло".

Родина эллинистического духа превратилась во зло… Любопытно, что Мандельштам в этом тексте протаскивает, надеясь на невежество пролетариата, и настоящую крамолу: своеобразный, эзоповским языком высказанный, гимн древнееврейскому языку, который, как известно, базируется на двух- и трехбуквенных корнях, состоящих из согласных букв:

"Поэтическую речь живит блуждающий, многомысленный корень. Множитель корня – согласный звук, показатель его живучести… Слово размножается не гласными, а согласными. Согласные – семя и залог потомства языка".

Почти краткий учебник иврита, вернее афористическое его описание с характерными словесными красками: живучесть, семя, потомство…

Русский язык, по Мандельштаму, "насыщен согласными и цокает, и щелкает, и свистит ими". Но, увы, "русские поэты один за другим стали глохнуть к шуму языка"…

После пятилетнего онемения, так напугавшего Мандельштама, поэтическая речь вернулась к нему в Армении, и перелом был связан с веянием библейского истока. Не случайно в "Четвертой прозе" (1930) поэт называет Армению "младшей сестрой земли иудейской" и продолжает: "И я бы вышел на вокзале в Эривани с зимней шубой в одной руке и со стариковской палкой – моим еврейским посохом – в другой". И здесь впервые – внимание к другому языку: "Как люб мне язык твой зловещий, …/Где буквы – кузнечные клещи". И он пишет об Армении, как о стране "не оскверненной Византией". Для поэта, чья эстетика, по мнению М. Лотмана, "строго православна", это сильное высказывание и еще один признак того, что он начинает отворачиваться от прежних эстетических предпочтений (если не сказать – от России). В Армении возникает и представление о стране-книге и ее "книжной" земле.

      Чего тебе еще? Скорей глаза сощурь,
      Как близорукий шах над перстнем бирюзовым,
      Над книгой звонких глин, над книжною землей,
      …………………………………………………….
      Которой мучимся, как музыкой и словом.

Стихи 31-33 годов после возвращения из Армении – этапы отчуждения от России. Возвращение в Ленинград – возвращение в мертвый, чужой город. Возникает осознание, что "с миром державным я был лишь ребячески связан, и что мучил себя по чужому подобью", и что "лишился и чаши на пире отцов, и веселья и чести своей". И тут как тут – еврейский мотивчик: "Жил Александр Герцович, еврейский музыкант", и какой-то странный разговор как бы с самим собой: "Все, Александр Герцович, заверчено давно. Брось, Александр Скерцович"… А Москва – "курва", и за ее извозчичью спину не спрятаться. И является "Неправда", хозяйка страшной избы, а изба-то – сама Русь и есть, похожая на жуткую сказку:

      А она мне соленых грибков
      Вынимает в горшке из-под нар,
      А она из ребячьих пупков
      Подает мне горячий отвар.
      - Захочу, - говорит, - дам еще...
      Ну, а я не дышу, - сам не рад.
      Шасть к порогу - куда там! - B плечо
      Уцепилась и тащит назад.
      Тишь да глушь у нее, вошь да мша,
      Полуспаленка, полутюрьма.
      - Ничего, хорошо, хороша!
      Я и сам ведь такой же, кума.

Можно ли отделить народ от его языка? Разве язык не слово народа и его истории, как Мандельштам сам же и утверждал по отношению к русскому языку? И принимая язык, поэт принимает все, и народ, и историю, безоговорочно, с отваром из ребячьих пупков. Хоть и "сам не рад", но уж взялся за гуж… И следом идет челобитная Хранителю русского языка и Отцу языцев: "Сохрани мою речь навсегда…"12, с обещанием-обязательством построить для казней "дремучие срубы" и подыскать в лесу топорище…

За челобитной, будто ужаснувшись собственным обещаниям, как попытка к бегству – "Канцона".

      Я покину край гипербореев,
      Чтобы зреньем напитать судьбы развязку,
      Я скажу "села" начальнику евреев
      За его малиновую ласку.

Начальник евреев – царь Давид, и ласка его целебна, а "села" – рефрен к псалмам и означает – "верую". Но бежать некуда ("куда там"), за нами Москва, как последняя трамвайная остановка…

      В год тридцать первый от рожденья века
      Я возвратился, нет – читай: насильно
      Был возвращен в буддийскую Москву…
      Ну, а раз вернулся:
      Уж я люблю московские законы,
      ……………………………………
      И казнями там имениты дни.

Москва у Мандельштама "буддийская" ("Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето"), и это отнюдь не комплимент. Почти за десять лет до этих стихов он пишет в статье "Девятнадцатый век:

"Девятнадцатый век был проводником буддийского влияния в европейской культуре. Он был носителем чуждого, враждебного и могущественного начала, с которым боролась вся наша история, – активная, деятельная, насквозь диалектическая, живая борьба сил, оплодотворяющих друг друга. …Век не исповедовал буддизма, но носил его в себе как внутреннюю ночь, как слепоту крови, как тайный страх и головокружительную слабость".

В этих стихах о Москве Мандельштам, всю жизнь старавшийся включиться, вмешаться в жизнь, преобразовать ее ("ну что ж попробуем, огромный неуклюжий, скрипучий поворот руля"), вдруг становится отрешенным наблюдателем со стороны, фланером. Будто у него опустились руки: "Мне с каждым днем дышать все тяжелее"…

Фланером Ханна Арендт называла Вальтера Беньямина. Приведу красочный фрагмент из ее очерка об этом гениальном скитальце, включающий знаменитый пассаж-цитату о штормовом ветре из рая. Только почему из рая (и раньше не мог понять), скорее из ада? И эта обратная перспектива напоминает мандельштамов "Ламарк", как и спуск по его знаменитой лестнице.

"…“ангел истории”…не движется диалектически в направлении будущего, но “взор его обращен в прошлое”. “Там, где появляется цепь наших событий, там он видит сплошную катастрофу, которая громоздит друг на друга развалины и швыряет их к его ногам. (Не отсюда ли "Мы, оглядываясь, видим лишь руины" Бродского? – Н.В.) Он хотел бы задержаться, разбудить мертвых и вновь соединить разбитое”. …“Но из рая дует штормовой ветер” и …ангел, ...не видящий ничего кроме ширящихся руин прошлого, несется в вихре прогресса спиной к будущему".

У Мандельштама похожий образ: "время мчится обратно с шумом и свистом".

Регресс, путь назад, спуск в преисподнюю – тема "Ламарка".

      И от нас природа отступила –
      Так, как будто мы ей не нужны…

Отступничество природы – метафора убывания культуры в сторону дикости, речи – в сторону шума. И "Стихи о русской поэзии" подводят итог смены речевой стихии. В них – краткая история новой, обмирщенной речи. Она начинается не с советской власти, а с Державина, и через Языкова ("Державин с его татарщиной и ухмыляющийся Языков", как пишет М. Лотман) выходит на гром и град "наших бед".

      Катит гром свою тележку
      По торговой мостовой,
      И расхаживает ливень
      С длинной плеткой ручьевой.
      И угодливо поката
      Кажется земля, пока
      Шум на шум, как брат на брата,
      Восстают издалека.
      Капли падают галопом,
      Скачут градины гурьбой
      С рабским потом, конским топом
      И древесною молвой.

Характерны словесные краски этих шумовых стихий: "плетка", "угодливо", "брат на брата", "рабским потом, конским топом".

Но нельзя не отметить: отчуждение не переходит в мрачность и отвержение. Мрачность Мандельштаму вообще чужда, а кроме того – выбор сделан: принимается все. И принимается, как это ни страшно, – с любовью. А страшно потому, что любовь принимает и мерзлые плахи, и ребячьи пупки, и шишиг, и развал, и рабский пот…

М. Лотман подметил у Мандельштама тему ореха как метафоры духовного ядра, крепости ("щелкать орехи" для поэта – добираться до сути). Мандельштам сетует, что этого "ядра"-то и нет в русской культуре.

"Но мы хотим жить исторически, в нас заложена неодолимая потребность найти твердый орешек Кремля, Акрополя, все равно как бы ни называлось это ядро…<... > У нас нет Акрополя".

А вот в Армении – есть! "Ах, Эривань, Эривань! Не город – орешек каленый"…

Мандельштам толкует о собственной жажде жить исторически и о потребности найти нерушимую основу бытия, его исток, ядро-орех, Крепость. В упомянутой статье о Блоке он пишет: "…культура предполагает скрытый, защищенный источник энергии"… Мотив истока как "крепи" появляется и в "Грифельной оде" ("обратно в крепь родник журчит"). Вся "Грифельная ода" (1923) – гимн переходу бытия от природы к культуре, от языка кремня и воздуха к языку человека, водящего грифелем: "И черствый грифель поведем/Туда, куда укажет голос". Возникающее слово растет из природы, является из черновиков "учеников воды проточной".

В "Ламарке", спускаясь к началу начал природы, герои не могут проникнуть в ее крепь, они отвергнуты:

      И подъемный мост она забыла,
      Опоздала опустить…

"Ламарк" неожиданно перекликается с Кафкой, назвавшим свой главный роман "Замок". В романе создан мистический образ недоступной крепости, определяющей всю окрестную жизнь. И эта "крепость" – некое изначальное слово-истина. Морис Бланшо пишет о стремлении Кафки

…добраться до истоков письма, ибо он сможет писать только тогда, когда установит прямой контакт с начальным словом…

И единственный способ добраться до этого места – говорить и истолковывать речь.

""Замок" состоит не из ряда событий или перипетий… но из постоянно растущих в числе вариантов толкования, касающихся в итоге самой возможности толковать…"

Французский мыслитель прямо относит это к еврейской традиции, ставящей "Слово и Толкование превыше всего". Слово как логос и крепь. Только Кафка ищет исток голоса, а Мандельштам ловит отголоски…

Перед "Стихами о русской поэзии" – своеобразном водоразделе между эпохой переплавки разных языков в стихии русской речи и эпохой "народности" – Мандельштам контрапунктом заявляет в стихотворении "Дайте Тютчеву стрекозу" о своей собственной поэтической родословной, включающей Батюшкова, Тютчева, Боратынского, Лермонтова и Фета. Батюшкову, "оплакавшему Тасса", посвящено отдельное стихотворение.

      Наше мученье и наше богатство,
      Косноязычный, с собой он принес –
      Шум стихотворства и колокол братства
      И гармонический проливень слез.

Косноязычность здесь связана, как отмечает М. Лотман, с костью, твердостью языка. Важны две последние строки стихотворения:

      Вечные сны, как образчики крови.
      Переливай из стакана в стакан...

Стихи – блуждающие и вечные сны – образчики чужой крови, попадающие в стаканы разной национальной речи. А кровь для иудея – душа.

"…в поэзии разрушаются грани национального, и стихия одного языка перекликается с другой через головы пространства и времени, ибо все языки связаны братским союзом, утверждающимся на свободе и домашности каждого, и внутри этой свободы братски родственны и по-домашнему аукаются".

Колокол братства… По Хайдеггеру "бытие говорит всегда и всеми языками", для него нет чужих языков, и осознание бытия – дело соборное, одному языку и одной, пусть и гениальной, душе недоступное.

Поэты, отмеченные Мандельштамом в его родословной, были многоязычными, зачастую и писали на других языках: дневники, письма, стихи. Именно их многоязычие создавало языковую среду, столь для него привлекательную. С языками шли и идеи: французские, немецкие, латинские, греческие. Поэт изначально видит русский стих как «творящий обмен» языков, сочетающий "суровость Тютчева с ребячеством Верлена". Поэтому потеря веры в плодоносность русского языка, лишенного "творящего обмена" как своей жизненной основы, грозит Мандельштаму потерей языковой самоидентификации. И когда эллинизм обернулся сталинизмом, раздался отчаянный крик попавшего в капкан:

      А стены проклятые тонки,
      И некуда больше бежать,
      И я как дурак на гребенке
      Обязан кому-то играть.
      …………………………..
      Учить щебетать палачей.
      Пайковые книги читаю,
      Пеньковые речи ловлю
      И грозные баюшки-баю
      Колхозному баю пою.
      И столько мучительной злости
      Таит в себе каждый намек,
      Как будто вколачивал гвозди
      Некрасова здесь молоток.

И безумный вызов Хозяину языка и владыке русского мира:

      Его толстые пальцы, как черви, жирны,
      И слова, как пудовые гири, верны,
      Тараканьи смеются усища,
      И сияют его голенища…

Сталин у Мандельштама похож на персонаж Кафки: пальцы, как черви, тараканьи усища... Картина, вместе со сбродом тонкошеих вождей-полулюдей ("кто свистит, кто мяучит, кто хнычет"), продолжает тему регресса, возникшую в "Ламарке" (1932).

      К кольчецам спущусь и к усоногим,
      Прошуршав средь ящериц и змей,
      По упругим сходням, по излогам
      Сокращусь, исчезну, как протей.
      ……………………………………
      Мы прошли разряды насекомых
      С наливными рюмочками глаз.
      Он сказал: «Природа вся в разломах,
      Зренья нет, — ты зришь в последний раз!»
      Он сказал: «Довольно полнозвучья,
      Ты напрасно Моцарта любил,
      Наступает глухота паучья,
      Здесь провал сильнее наших сил».

У Кафки эта тема – сквозная. Вальтер Беньямин пишет, что Кафка

"…отбрасывает тысячелетия развития культуры, не говоря уж о современности, …проводит, так сказать, стратегическое отступление, отводя человечество назад, на ли​нию первобытных болот".

В памяти возникает еще один яркий пример отступления от рубежей культуры: фильм Алексея Германа "Хрусталев, машину!" Вся атмосфера сталинской Москвы – мороз, пар и тьма преисподней, и речь персонажей невнятна, будто плохо записана, уже не речь, а шум, и главный герой исчезает, как протей, спускается-опускается на дно, к усоногим и кольчецам…

По словам Беньямина, герой "Замка", как и сам Кафка (как и Мандельштам, и Беньямин, и Целан), "чужак, отщепенец, вытолкнутый из бытия". Что ж, все они родом из той же крепи, из гетто избранничеств, по выражению Цветаевой. Только эти "немцы" безоговорочно принимали свое отщепенство и дорожили своей неизбывной чужеродностью как условием творчества и подлинности существования. И шли к гибели, не каясь и не подписывая верноподданнических присяг. Это даже не стоическое, а именно героическое принятие судьбы. Может, именно в этом – влияние германской героики, совпадение с ней? Бланшо называет жизнь Кафки "мрачным сражением".

Не мужества ли одинокого и героического противостояния ищет Мандельштам в своем желании уйти в немецкую речь? Меченный той же судьбой отчуждения, он всю жизнь стремился встать на глыбу слова "мы", "войти в мир", "как в колхоз идет единоличник". Он не принимает изгнанничества, бежит своей судьбы ("Я не хочу моей судьбы!"). Но разве неизвестно поклоннику эллинизма, что Ducunt Volentem Fata, Nolentem Trahunt, судьба ведет покорного и тащит строптивого, или трахает, как гласит латынь? Он святотатствует по отношению к родовому прошлому, полагая, что оно навсегда исчезло, и вместе с огромной страной, также отбросившей прошлое, жаждет грядущего: время – вперед! Но если отбросил прошлое, где еще сможешь найти удел? Тем более, что знаешь: "время мчится обратно"…

И Кафка, и Беньямин, и Целан, смотрят только назад. И не потому, что всё в прошлом. А потому, что в будущем нас ждет прошлое. Мы связаны с ним культурой – культом предков и чувством вины перед ними: "комплекс вины – это лишь потребность вернуться назад".

История подмигнула Кафке-пророку: ближайшее будущее оказалось кафкианской преисподней, а Мандельштам, вместе со всеми, – ее жертвой.

И все-таки вы не найдете у поэта отказа от мира (на манер Цветаевой: "на твой безумный мир ответ один – отказ!"). "Певучая душа" ищет выхода из глухоты и немоты, слова, как пишет М. Лотман, "бегут в чужой язык", и сразу после "Стихов о русской поэзии" Мандельштам обращается к немецкой речи, где по М. Лотману, анализирующему этот поворот, "аморфности противостоит крепость и структурированность; рабству, хитрости и угодливости – прямота, дружба и честь".

      Поучимся ж серьезности и чести
      У стихотворца Христиана Клейста.

Участник "Бури и натиска" поэт Христиан Клейст погиб в Семилетнюю войну между Пруссией и Россией, в битве под Кунерсдорфом, и, как отмечает Киршбаум, рассказ Н.М. Карамзина в "Письмах русского путешественника" о его геройской смерти в бою произвел на Мандельштама сильное впечатление.

Но так ли уж он стремился обрести "честь" бойца?

У Мандельштама были сложные отношения с честью, особенно – с воинской. Он справедливо относил ее законы к германской мифологии и воинской традиции, ставшей со временем основой для законов рыцарской и дворянской чести. Как представитель нации, которую все рыцари презирали за непротивление, он не мог не восхищаться, особенно в детстве, пышным имперским милитаризмом Петербурга, но принять его он не мог и позднее назвал "ярмом русской военщины".

"…самая архитектура города внушала мне какой-то ребяческий империализм. Я бредил конногвардейскими латами и римскими шлемами кавалергардов… Весь этот ворох военщины и даже какой-то полицейской эстетики пристал какому-нибудь сынку корпусного командира… и очень плохо вязался с кухонным чадом средне-мещанской квартиры, с отцовским кабинетом, пропахшим кожами, лайками и опойками, с еврейскими деловыми разговорами…"

Неприятие касалось, прежде всего, славословий воинской доблести и героической жертвенности в бою. Отсюда его издевка над "священным юродством" русской революционной интеллигенции, "поворотившей к самосожжению". Для него это – надсоновщина, и все та же инфантильная романтика воинской чести.

"Мальчики девятьсот пятого года шли в революцию с тем же чувством, с каким Николенька Ростов шел в гусары: то был вопрос влюбленности и чести. И тем и другим казалось невозможным жить не согретыми славой своего века, и те и другие считали невозможным дышать без доблести".

Ирония человека с опытом гражданской войны. А в юности было увлечение эсеровскими боевиками…

В "Декабристе" (1917) отношение к революционному героизму двойственное:

      – Еще волнуются живые голоса
      О сладкой вольности гражданства!
      Но жертвы не хотят слепые небеса:
      Вернее труд и постоянство.

Русская мечта о вольности гражданства связана с "шумом германских дубов" периода "Бури и натиска", с "вольнолюбивой рейнской гитарой" и зимним "голубым пуншем". Но в 17-ом, в наступающей "летейской стуже", еврейская душа, упрямая подруга поэта ("ласточка, подружка, Антигона"), отвергает эти германские прелести русской революции, отказывается пить вино Валгаллы:

      В серебряном ведре нам предлагает стужа
      Валгаллы белое вино,
      И светлый образ северного мужа
      Напоминает нам оно.
      Но северные скальды грубы,
      Не знают радостей игры,
      И северным дружинам любы
      Янтарь, пожары и пиры.
      ………………………………
      И все-таки упрямая подруга
      Откажется попробовать его.

В 1922 году Мандельштам пишет стихотворение "Кому зима – арак и пунш голубоглазый", где продолжает темы "Декабриста" и, казалось бы, окончательно отметает славяно-германскую жертвенность войн, революций и заговоров во имя жертвенности иудейского долготерпения: "Пусть заговорщики торопятся по снегу отарою овец"… Герои-заговорщики сравниваются с овцами, идущими на заклание во имя своих "торжественных обид". Поэт видит свою участь иной:

      Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,
      Как яблоня зимой, в рогоже голодать,
      Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому,
      И шарить в пустоте, и терпеливо ждать.

Здесь, и вообще у Мандельштама, – больше покорности, чем жертвенности, больше христианского непротивления, чем иудейского долготерпения. И эта неизбывная тяга к чужому, осознающая свою бессмысленность...

Одна из основ чести – верность (мундиру, флагу, народу).

      – Ты побудь со мной сначала, –
      Верность плакала в ночи…

Но он обручен "небывалой свободе","уделу избранных" и не жалеет об этом:

      Нам ли, брошенным в пространстве,
      Обреченным умереть,
      О прекрасном постоянстве
      И о верности жалеть!

К чему хранить верность еврейству, брошенному в пространстве и обреченному умереть? "Посох взял, развеселился, и в далекий Рим пошел", и "печаль домашних" ему чужда.

Но в эпоху тридцатых вдруг приходит осознание, что уходя от вопросов чести, приходишь к бесчестью ("Я лишился и чаши на пире отцов,/И веселья, и чести своей"), а бесчестье лишает "правды на языке", а с ней голоса и жизни. И тогда, как жест отчаяния и попытка вырваться, – обращение к чужим наречиям и культурам, прежде всего к немецкой. Именно в обращении к немецкой речи он признается, что "спал без облика и склада" и молит небеса о судьбе Пилада – это противоположно небывалой свободе от верности. И оказывается, поэзия не противоречит воинскому героизму, и ей "полезны грозы"! И он "вспоминает немца-офицера" и поэта Клейста, у которого решил взять уроки "серьезности и чести", и поэты "Бури и натиска" вдруг становятся друзьями, и даже Валгалла становится поэтическим приютом:

      Скажите мне, друзья, в какой Валгалле
      Мы вместе с вами щелкали орехи.
      Какой свободой вы располагали,
      Какие вы поставили мне вехи.

Не случайно упоминаются и орехи! Не честь ли – твоя "крепь" и небывалая свобода? Впрочем, поэт на этих пониманиях не задерживается, и после "захода" к немецкой речи наносит – для контраста? – визит итальянской:

      Язык бессмысленный, язык солено-сладкий
      И звуков стакнутых прелестные двойчатки…

В стихах об Ариосте он отмечает итальянскую неотягощенность тяжкими думами или планами – нечто противоположное немецкой речи.

      На языке цикад пленительная смесь
      Из грусти пушкинской и средиземной спеси…

Ариост "завирается", "куролесит", "и морю говорит: шуми без всяких дум", его жизнь – "неистовый досуг, покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум". Мандельштаму ближе эта беспечность…

Поэт приглядывается-прислушивается, будто ищет в чужих поэтических руладах некую основу национальной культуры, ее "крепость". Но где же Крепость самого Мандельштама? Во всяком случае, когда он поет свое погружение в "крепость", то сравнивает поток звуков, погружающих его "ниже, ниже, ниже", с Пятикнижьем. И в обращении к немецкой речи он не забывает своей исконной, книжной, читай библейской, крепи (Деррида называл евреев "расой, вышедшей из книги").

      Чужая речь мне будет оболочкой,
      И много прежде, чем я смел родиться,
      Я буквой был, был виноградной строчкой,
      Я книгой был, которая вам снится.

"Чужая речь мне будет оболочкой". Это не только о немецкой речи, но и о русской. Вся строфа – вызывающая гордость за свою библейскую сущность, за тот вечный разговор с Богом, воплощенный в Книге Книг и продолженный в нем, в Мандельштаме (а "вам" он только снится!). А вместе с библейской гордостью ("моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей") являются и укоры совести…

      О, как мучительно дается чужого клекота полет –
      За беззаконные восторги лихая плата стережет.
      Ведь умирающее тело и мыслящий бессмертный рот
      В последний раз перед разлукой чужое имя не спасет.
      …………………………………………………………..
      И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб,
      Получишь уксусную губку ты для изменнических уст.

И получил… Но, повторюсь, выбор сделан, даже если он святотатственный и осознан таковым. И свою небывалую свободу выбора, вплоть до святотатства, поэт готов отстаивать с упорством Лютера:

      Так я стою и нет со мною сладу
      ...................................
      Бог На́хтигаль! Дай мне твои рулады
      Иль вырви мне язык: (за святотатство! я так желаю! – Н.В.)
      он мне не нужен.

Песенные рулады он вымаливает у немецкого соловьиного бога, а их вечность – у Сталина. Он не отделяет Сталина от русской жизни, наоборот, видит в вожде ее воплощение. И выбор осознан как бесчестье:

      Ты должен мной повелевать,
      А я обязан быть послушным.
      На честь, на имя наплевать.
      Я рос больным и стал тщедушным.
      То есть – малодушным.
      Да закалит меня той стали сталевар,
      В которой честь и жизнь и воздух человечества.
      Полная капитуляция, растворение в толпе.
      Уходят вдаль людских голов бугры:
      Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят…
      И даже голоса не услышат…

А ведь для Мандельштама жизнь – это голос (первостепенность слуха и голоса – в русле иудейской традиции): "Мы только с голоса поймем"… И Вальтер Беньямин солидарен с ним:

"Человеческий язык ни на что не похож потому, что его магическая общность с вещами нематериальна, исключительно духовна, и символ тому – звук. Этот символический акт высказан в Библии, когда говорится, что Бог вдохнул в человека дыхание: это было вместе жизнь и дух и язык".

Это божественное дыхание и есть поющая жизнь. И даже в глухоте паучьей, и без языка, песня живет, пусть и беззвучная.

      Пою, когда гортань сыра, душа – суха,
      ………………………………………….
      И грудь стесняется, – без языка – тиха:
      Уже я не пою, поет мое дыханье –
      И в горных ножнах слух, и голова глуха…
      ……………………………………………..
      Песнь одноглазая, растущая из мха…
      1937

Cсылки на источники сняты с целью сокращения

________________________________

1 Израильский писатель, лауреат Нобелевской премии.

2/sup> Простор оказывается родиной Иуды народов. Не об отце ли народов речь (оба стихотворения от января 1937)?

3 Я не излагаю тут собственную трактовку "Скифов", а только мнение Мандельштама, он и цитирует эти стихи Блока.

4 Западная Европа еще только складывалась, а мы уже существовали, и существовали, несомненно, со славой. Вся разница в том, что тогда нас называли Восточной Империей, Восточной Церковью…Что такое Восточная Империя? Это законная и прямая преемница верховной власти Цезарей. Это полная и всецелая верховная власть, которая, в отличие от власти западных государств, не принадлежит какому бы то ни было внешнему авторитету и не исходит от него, а несет в себе самой свой собственный принцип власти, но упорядочиваемой, сдерживаемой и освящаемой Христианством. Что такое Восточная Церковь? Это Церковь вселенская (из "Записки" Тютчева Николаю Первому, 1843 г.).

5 На Страну Обетованную сошла "ночь иудейская", а народ погрузился во мрак, над ним взошло черное солнце (смотри книгу Наума Ваймана "Черное солнце Мандельштама". М., Аграф, 2013, стр. 90).

6 Он был тяжелый сердечник, мать умерла в 48 от сердечного приступа.

7 Тамас Гоббс. Сочинения, т.2. М., Мысль, 1991, стр. 27.

8 Сознание своей правоты нам дороже всего в поэзии… («Утро акмеизма», I, 178–181).

9/sup> Говорили, что у Сталина было шесть пальцев на ноге, а Мандельштам придавал физиологическим деталям мистическое значение.

10 Выражение Зинаиды Гиппиус.

11 И пулеметчик низколобый… ( "Когда октябрьский нам готовил временщик…", 1917).

12 Анализ стихотворения см. в книге: Вайман Н., Рувин М. Шатры страха. М., Аграф, 2011.




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



Гражданин актер

Как Маяковский сделал уникальную для русского поэта карьеру киноактера

О карьере Маяковского-актера написано очень мало. Поэт снялся всего в трех картинах (к одной из которых даже «соорудил сценарий»), а сохранилась из них лишь одна — «Барышня и хулиган», снятая и вышедшая в прокат в 1918-м. Играть Маяковскому очень нравилось, но, по словам Лили Брик, он «мог изобразить только себя». Об однообразной мимике поэта, а также его удачных и неудачных ролях — в сокращенной главе «Лицо с экрана» из книги филолога Александра Пронина.

05.08.2019 19:00, Александр Пронин, theoryandpractice.ru


Правила дуракаваляния

Жизнь сама помогает

Писатель Андрей Битов уверяет, что никогда в жизни ничего специально не добивался. А всему в своей жизни он обязан очень русскому явлению — лени.

09.07.2019 19:00, Вера Харитонова, story.ru


Вид Sapiens, возможно, скоро исчезнет

Писатель Алексей А. Шепелёв о книгах-бестселлерах Юваля Харари, незаметно наступившей технотронной эре и школьном образовании

В России выходит новая книга популярного израильского историка Юваля Ноя Харари. На днях показали интервью с автором в передаче В. Познера. Месяц назад я как раз прочёл нашумевший бестселлер «Sapiens: краткая история человечества», а теперь заинтересовался и «Краткой историей завтрашнего дня» с «21 уроком для XXI века».

08.07.2019 16:00, Алексей А. Шепелёв


Набоков hate machine

Автор «Лолиты» расставляет точки над нелюбимыми писателями

Гоголь — жалкий морализатор, Стендаль и Бальзак — бездари, Достоевский банален и безвкусен: Владимир Набоков любил ниспровергать литературные авторитеты и совершенно не стеснялся в оценках и выражениях. «Горький» вспоминает, кому из писателей от него больше всех досталось. Чтобы ранжировать градус набоковской ненависти, мы поставили каждому писателю от одной до пяти звездочек — наподобие того, как указывают остроту блюда в ресторанных меню.

07.07.2019 19:00, gorky.media


Русские писатели об экологии

Произведения русской литературы, в которых поднимались вопросы защиты окружающей среды

Сегодня о проблемах экологии говорят повсюду: в печати, по телевидению, в интернете, на автобусной остановке, в метро. Но кто же сказал первым, кто обратился в этой теме ещё в XIX веке, кто заметил начало этой губительной тенденции уж тогда, когда круг экологических проблем ограничивался необоснованной вырубкой помещичьей рощи? Как это часто случается, первыми здесь были «голоса народа» — писатели.

06.07.2019 19:00, Мария Молодцова


Сергей Довлатов и Светлана Меньшикова

Эпистолярный роман, который спас жизнь

Это была светлая и чистая история взаимоотношений неизвестного тогда Сергея Довлатова и девушки, чью фотографию он увидел в газете. Это были первые яркие чувства, наполненные надеждой. Девять месяцев и сотни писем, в которых заключались тогда ожидание, счастье и верность. Позже Сергей Довлатов, став знаменитым писателем, признается: в далёкие 60-е годы Светлана Меньшикова спасла ему жизнь.

05.07.2019 18:00, arov, kulturologia.ru


Эмир Кустурица: «Грамотный человек исчез…»

Речь Эмира Кустурицы на открытии 60-й Белградской книжной ярмарки

Быть грамотным в прошлом веке означало — быть уважаемым! Это немало... а зачастую значило еще больше! Вспомним слова Габриэля Гарсиа Маркеса, что он писал только для того, чтобы быть любимым!

30.06.2019 19:00, Эмир Кустурица, Светлана Голяк, izbrannoe.com


Дачная культура

Фермер Толстой, садовод Чехов и огородник Пастернак

Антон Чехов мог вырастить дерево из палки, Лев Толстой снабжал яблоками Москву, а Борис Пастернак любил копать картошку: рассказываем о писателях, которые занимались садоводством, ухаживали за огородом и просто любили бывать на даче.

25.06.2019 19:00, Мария Соловьева, culture.ru


Агния Барто против

Почему ею поддерживалась травля других писателей?

Детская поэтесса участвовала в травле Чуковских, Пастернака, Солженицына, Галича и Даниэля.

23.06.2019 19:00, Валентина Асеева, diletant.media


Настоящая история «Мадам Бижу»

Ее тайна так и осталась неразгаданной

Однажды ночью, в очередной раз погрузившись в ночной кутежный и таинственный парижский Монмартр, известный фотограф Брассай встретил женщину, которую называли «Мадам Бижу». Перед нею — бокал вина, в руке медленно тлела сигарета, а украшения, которые буквально устилали ее с ног до головы, наводили на мысль, что эта женщина когда-то жила в роскоши, а сейчас просиживала свои дни в этом «Лунном Баре»...

10.06.2019 19:00, izbrannoe.com






 

Самое читаемое



Новости

Вышел трейлер документального фильма «Сорокин трип» про писателя Владимира Сорокина
Вышел трейлер документального фильма «Сорокин трип» — о русском писателе, драматурге и художнике Владимире Сорокине. Картина появится в прокате с 12 сентября.
Умер голландский актер Рутгер Хауэр
Звезда фильма "Бегущий по лезвию" (Blade Runner) Рутгер Хауэр скончался у себя дома в Нидерландах после непродолжительной болезни.
Умер лидер группы «Високосный год»
Лидер и вокалист группы «Високосный год» Илья Калинников умер во вторник в одной из московских больниц, сообщил в четверг директор группы Алексей Кан.
Музей Прадо выложил 11 тысяч оцифрованных экспонатов в сеть
Выросший из сокровищницы испанских королей, музей Прадо выделяется богатым собранием работ местных и итальянских художников, здесь также представлена одна из самых полных коллекций Иеронима Босха. Общее число произведений в запасниках — около 30 тысяч. В интернете опубликованы фото более 11 тысяч произведений.
В Санкт-Петербурге откроется вторая выставка Светланы Манелис
Открытие выставки пройдет 2 июня в 18:00 в галерее «Мастер» по адресу ул. Маяковского, 14. На выставке будет представлена компьютерная живопись.

 

 

Мнения

Иван Засурский

Мать природа = Родина-Мать

О происходящем в Сибири в контексте глобального экологического кризиса

Мать природа — Родина-мать: отныне это будет нашей национальной идеей. А предателем будет тот, кто делает то, что вредит природе.

Сергей Васильев

«Так проходит мирская слава…»

О ситуации вокруг бывшего министра Михаила Абызова

Есть в этом что-то глобально несправедливое… Абызов считался высококлассным системным менеджером. Именно за его системные менеджерские навыки его дважды призывали на самые высокие должности.

Сергей Васильев, facebook.com

Каких денег нам не хватает?

Нужны ли сейчас инвестиции в малый бизнес и что действительно требует вложений

За последние десятилетия наш рынок насытился множеством современных площадей для торговли, развлечений и сферы услуг. Если посмотреть наши цифры насыщенности торговых площадей для продуктового, одёжного, мебельного, строительного ритейла, то мы увидим, что давно уже обогнали ведущие страны мира. Причём среди наших городов по этому показателю лидирует совсем не Москва, как могло бы показаться, а Самара, Екатеринбург, Казань. Москва лишь на 3-4-ом месте.

Иван Засурский

Пост-Трамп, или Калифорния в эпоху ранней Ноосферы

Длинная и запутанная история одной поездки со слов путешественника

Сидя в моём кабинете на журфаке, Лоуренс Лессиг долго и с интересом слушал рассказ про попытки реформы авторского права — от красивой попытки Дмитрия Медведева зайти через G20, погубленной кризисом Еврозоны из-за Греции, до уже не такой красивой второй попытки Медведева зайти через G7 (даже говорить отказались). Теперь, убеждал я его, мы точно сможем — через БРИКС — главное сделать правильные предложения! Лоуренс, как ни странно, согласился. «Приезжай на Grand Re-Opening of Public Domain, — сказал он, — там все будут, вот и обсудим».

Иван Бегтин

Слабость и ошибки

Выйти из ситуации без репутационных потерь не удастся

Сейчас блокировки и иные ограничения невозможно осуществлять без снижения качества жизни миллионов людей. Информационное потребление стало частью ежедневных потребностей, и сила государственного воздействия на эти потребности резко выросла, вызывая активное противодействие.

Владимир Яковлев

Зло не должно пройти дальше меня

Самое страшное зло в этом мире было совершено людьми уверенными, что они совершают добро

Зло не должно пройти дальше меня. Я очень люблю этот принцип. И давно стараюсь ему следовать. Но с этим принципом есть одна большая проблема.

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.