В постсоветской России Бога понизили до «ответственного за нравственность». К Богу взывают, когда хотят прижучить олигархов, устроивших танцы красоток в Куршевеле и на «Авроре», прикупивших спортивные бренды международного уровня.
Посмотрел по кабелю нашумевшее румынское кино «Смерть господина Лазареску» и стремительно написал эту колонку.
Первый час экранного времени старичок из панельной многоэтажки недомогает при поддержке соседей. Последующие полтора часа его возят по больницам и диагностируют, обещая скорую погибель.
Обычно кино строится на совпадении зрителя и протагониста. Здесь нечто противоположное: моя внутренняя задача состояла в том, чтобы от обречённого старичка отстраниться.
Наблюдать за собой было любопытно. Сначала говорил себе, что в постсоветской России мужчины, хе-хе, столько не живут.
После убеждал, что к моменту, когда навалятся болезни, я буду умеренно богатым и, значит, сумею купить человеческое к себе отношение.
Тем более что у нас продаётся практически всё: рынок-с.
Если всё-таки не разбогатею («Хрен разбогатеешь», — глумился и глумился голос в подкорке), тогда рядом непременно окажется кто-то из родных.
Дочка румынского господина укатила в Америку (голос: «Проклятые румыны совсем уже зажрались»), но мои-то бедные родственники никуда от меня не денутся (?).
Время шло, старичок мочился под себя и капризничал, режиссёр умело и незаметно двигал вперёд персонажей второго плана.
Между тем и он, и я осознаём, что тут по-прежнему доминирует неприятный господин Лазареску, смерть которого обещана, смерть которого что-то значит.
Мне смертельно не хочется про него помнить, поэтому я благодарно цепляюсь за героев с одухотворённым лицом и нормальными человеческими проявлениями.
Я наверняка знаю, что и в шестьдесят, и в семьдесят лет от роду всё ещё буду садиться на поперечный шпагат; снова научусь делать сальто, и не хуже господина Айенгара.
(Мне всегда нравилась формула, кажется, Маяковского: «Смерть, не сметь».)
Время неумолимо идёт, старичок перестаёт ко всем цепляться и затихает. Ночь на исходе, операция откладывается, у меня появляется уверенность в том, что диагнозы неверны.
Внезапно и зрителю, и медсестре покажется, что обещанное всё-таки сбылось и что старичок умер на кушетке. Словно бы протестуя, он начинает шевелиться. Кажется, на этот раз откачают.
Финальный титр, сигнализирующий об окончании фильма, выбрасывает зрителя к титру начальному, напоминает про то, что пока не сбылось, — про смерть господина Лазареску (недаром я так часто говорю про основополагающую роль названия).
Всего-навсего отсрочка.
В тот момент, когда я окончательно расплевался с протагонистом и вновь обрёл собственное гибкое тело в комплекте с так называемой индивидуальностью («я вновь повстречался с надеждой: приятная встреча»), меня властно поставили на место, намертво склеив с неопрятным человеком румынского происхождения.
Как это было у Балабанова в недооценённом фарсе «Брат-2»: «Почему же Киркоров румын? Киркоров — болгарин». — «Да какая разница!»
Вот именно.
В некотором — базовом — смысле каждый из нас румын.
Никакой разницы.
Моя предыдущая колонка вызвала отклики приятелей. Обидевшись за родной город, один коренной москвич не без злорадства сообщил, что в интернете меня поименовали «воинствующим провинциалом», и разъяснил: за десять лет Москва изменилась в лучшую сторону, приезжай и работай.
Чем чёрт не шутит? Собирался недолго. Наметил отъезд на вторник. А в понедельник ночью взялся посмотреть очередную «Школу злословия».
Там встречали карикатуриста Михаила Златковского. Так вот, включаюсь ровно в тот момент, когда Златковский отвечает на вопрос Дуни Смирновой про лучшего из лучших: «Конечно, это работавший в Нью-Йорке Сол Стейнберг, румынский еврей».
Образцовый синхронизм в духе Юнга! Ангел-хранитель следит за мной и не то чтобы подсказывает — принуждает. Читатель той самой, предыдущей, моей колонки, конечно же, понимает, о чём я.
Вопрос решился сам собою: ни в какую Москву не поехал. Поехал к друзьям в местечко Скуратово попариться. Выбегал из бани на подмороженную землю, громко орал на всю одноэтажную округу: «Москва, Москва (дважды зачёркнуто «люблю тебя как сын, как русский: сильно, пламенно и нежно»), ты нисколько не изменилась; всё те же речи, то же групповое сознание».
Возвращаюсь в предбанник, там ещё один синхронизм по Юнгу. Лев Лещенко нудит: «До свиданья, Москва, до свида-а-анья, олимпийская сказка, прощай…»
Принципиально отказался от свежей воблы, в знак благодарности утешался прошлогодним лещом.
Отчётная румынская картина поразила своей скромностью, но я не о выразительных средствах, я о структуре. Тривиальное событие, обещанное названием, в картину не помещается. По причине чего превращается в событие загадочное.
Казалось бы, кино и литература ловко разбираются со смертью. Два с половиной часа мы как бы скучаем в ожидании того, что и эти румынские мастера искусств окажутся всего-навсего ловкими ребятами (цыганами?).
Но они, наперекор ожиданиям, оказываются ребятами честными. Смерть сварливого и даже вонючего господина Лазареску этим честным румынским парням не по зубам (а кому по зубам?), и они основывают на этом соображении свою пораженческую эстетику, своё упражнение в смирении.
Есть в этой картине одна сногсшибательная (смыслообразующая) деталь. Я давно хотел снять или хотя бы посмотреть кино, где делался бы акцент на астропсихологии, то есть поведение героя ставилось бы в соответствие его зодиакальному знаку.
Так вот, склонные к мистике румыны ненавязчиво, но и недвусмысленно мой наказ выполнили. В одной из клиник медсестра зачитывает вслух: «Пациент Лазареску родился 19 ноября. То есть Скорпион? Прямо как моя тётка!»
Конечно, эта реплика не проходная. Авторы знают, что делают. Таким образом актуализируется неуёмная агрессивность героя, получает обоснование его стиль общения.
Внимательный зритель считывает следующее: этот стиль и эта манера не есть индивидуальная характеристика, не есть приобретённый «характер». Наоборот, тут нечто врождённое и, если угодно, кармическое.
Уже через минуту после вышеприведённой реплики медсестры — минуту оцепенения — у меня в голове замкнуло, и фильм перешёл в иную весовую категорию. Хотя и до этого момента он представлялся вполне себе выдающимся.
Господин Лазареску превращается в носителя надличностных качеств, в человека, подчиняющегося не своим капризам, но космическим законам. Один из этих законов — смертность, биологическая конечность.
Повторюсь, авторы знают, что делают: сразу после реплики, указывающей на скорпионью природу господина Лазареску, они дают несколько эпизодов, эту самую природу показывающих (господин язвит и ко всем цепляется).
Теперь у фильма появляется новое измерение: причудливая зодиакальная образность, основанная по большей части на древнегреческой мифологии.
Образность навязчиво мерцает, конфликтуя со стёртым изображением, с панельным убожеством, с унифицированным больничным дизайном.
Выписываю из книжки одного шибко умного сербского астролога: «Все звёзды из созвездия Скорпиона непосредственно указывают на наёмное убийство, оживляя рассказ, в котором Гея посылает убить Ориона…
Звёзды из хвоста и жала Скорпиона через положительный планетарный канал дают целителей, людей, знающих, как силу яда использовать для лечения».
Кстати, вот «мы» научили сербов и румын коммунизму, и они будто бы нам поддакивали. Поддакивали, изображали из себя дурачков, кланялись до земли тиранам Тито и Чаушеску, но, выходит, не сдали ни одной стратегической зоны, ни одного священного камня; уважаю.
Итак, на самом поверхностном уровне знак Скорпиона указывает на склонность к язвительности, но по сути этот знак отвечает за смерть.
Понятно, моей целью не является демонстрация астропсихологического навыка: в этой области я непрофессионал (впрочем, как и в любой другой).
Я хотел всего-навсего указать на глубину культурного слоя, которая различима даже в самых заурядных забугорных произведениях, а значит, как я, экстраполируя, догадываюсь, характерна и для забугорной повседневности.
Сегодняшняя колонка в некотором роде заключительная. На протяжении примерно трёх лет мной — от тоски и мстительной безнадёжности — осуществлялся скромный, но всё-таки тайный проект «Тень негра», суть которого будет раскрыта с минуты на минуту. Начиная со следующей колонки формат несколько поменяется.
Проект был спровоцирован двумя американскими книжками, которые я прочитал почти одновременно и которые, что называется, легли на душу: «Долорес Клейборн» Стивена Кинга, «Бенито Серено» Германа Мелвилла.
Сам по себе роман Кинга не настолько хорош, на мой вкус, это «Кинг ниже собственного среднего уровня». Однако он исключительно важен с точки зрения идеологии.
Кинг жёстко полемизирует с самим Фёдором Достоевским. Имеются в виду «Братья Карамазовы», конкретно линия «брат Иван — Смердяков».
Исключительное значение имеет дата написания: октябрь 1989 — февраль 1992.
В СССР свирепствует перестройка, и Кинг, похоже, внимательно отслеживает тутошние смысловые мутации. В своём романе он ставит под сомнение тот тенденциозный приговор, который Достоевский выносит подзаборному плебею Смердякову, приговор, который был золотыми буквами вышит на боевом перестроечном знамени.
В качестве первопричины, в качестве исходного зла Кинг сохраняет образ «сладострастного папаши». При этом он меняет Смердякова и брата Ивана на женщин, на соответственно безродную служанку Долорес Клейборн и её хозяйку миллионершу Веру Донован.
На собственном примере Вера Донован учит Долорес Клейборн, как безнаказанно истребить порочного мужа; Долорес действует точно зомби.
Однако дальше Кинг совершает натуральный нравственный подвиг: он безжалостно казнит учительницу, но полностью оправдывает неразумную плебейку.
То есть проводит Долорес через муки совести, через нравственную борьбу и тому подобное, но оставляет ей и любовь, и прощение её собственных детей.
В другой, автобиографической книге Кинг без стеснения причисляет себя к «рабочему классу».
Я прочитал «Долорес Клейборн» как раз в тот момент, когда в России стало модным делом высмеивать американские демократические традиции.
Кивали на Ирак, на президента Буша, на финансовый пузырь, который не сегодня-завтра лопнет, на тому подобные гнусности с недоразумениями.
Причём смеялись, издевались не одни только борзописцы, но даже и вчерашние демократы!
Именно тогда я стал усиленно использовать термин «барство» и термин «грамотные», имея в виду тутошних людей, одинаково не доверяющих «простому человеку», «человеку с улицы».
В этом смысле не играла никакой роли партийная принадлежность: барами в равной степени могли быть и приветствующие распад 1991 года единороссы, и оголтелые коммунисты-реваншисты, и националисты, вынуждающие нас упасть на колени перед балалайкой, самоваром и Достоевским.
Все они последними словами бомбили историю собственной страны начиная с 1917 года, различаясь только в целях, но не в средствах; неизменно попадая в сегодняшнее живое. Все обожествляли давно отмершее, неактуальное.
Учёные люди приохотили нас употреблять понятие «догоняющая модернизация». Так вот, понятие это особенно уместно по отношению к социальной образности, которая как раз дороже всего достаётся.
Именно за неё чаще всего льётся кровь, именно она определяет последующее экономическое развитие. Европа с Америкой прошли путь от скотства к более-менее нормальному человеческому общежитию по-своему. Россия по-своему.
Достижением советского периода стало внедрение понятия «товарищ». В гениальной картине Алексея Коренева «Большая перемена» есть эпизод, который, к сожалению, даже не снился духовидцу Достоевскому.
Герой Евгения Леонова приходит на стройку мирить героя Ролана Быкова с женою, однако слишком задиристо употребляет формулу «товарищеский суд». Сначала мужики меряются кулаками, потом осознают, что делить-то им, в сущности, нечего.
Быков: «Но почему, почему суд?»
Леонов: «Так ведь суд — товарищеский. Мы же все тут товарищи!»
Это абсолютный прорыв. Это то, что не снилось «великой русской литературе» золотого и Серебряного веков. То, за что борется сегодня прогрессивное человечество, включая знаменитого Стивена Кинга и мало кому известного меня.
Возможно, в гримёрке и до, и после съёмок Леонов и Быков ругали ходульный, по их мнению, сценарий последними словами.
Кажется, во «Взгляде» было интервью с драматургом Георгием Садовниковым, который, по его словам, слегка стеснялся собственного текста.
Но — смотри мою предыдущую колонку — столичная богема мечтает только о том, чтобы знатно выглядеть, а потому культивирует старинные аристократические ритуалы, выродившиеся в антидемократический скепсис и откровенный цинизм.
Живая жизнь сильнее богемы! Смотрите же, они смеялись, они кривлялись, но на экране-то остались святая простота и, если угодно, евангельская чистота. Образ победил и цинизм, и богему.
Помнится, удачно перепел советского происхождения песню про слово «товарищ» в целом неинтересный мне Егор Летов.
(И мы ещё посмотрим, не окажутся ли через четверть века в одной весовой категории «Карамазовы» и «Перемена»! А в том, что агрессивных антисоветчиков будут через семь-восемь лет пороть на конюшне, я не сомневаюсь нисколько. Я, кстати же, не приветствую, но таков вектор развития.)
Коротко говоря, наш страшный двадцатый век — это неизбежная плата за образное отставание от доминантного Запада.
Когда мне в миллионный раз говорят, что «всё было неправильно, всё напрасно», или о «преступлениях сталинизма», я моментально опознаю барина, которому на самом деле наплевать и на человеческую кровь, и на человеческую душу. Который хочет властвовать, и только. Долго, однако, не получится.
Всё было не зря. Вот уже и Стивен Кинг в наших рядах, и вся непотопляемая (да потому что по-настоящему демократическая!) американская культура за нас.
Какой-то урод, явно намекая на меня, написал в «Живом журнале», что ему неприятны «павианьи схватки разночинцев за статус». Это правильная реакция; реакция, которой я добивался.
Целью проекта были как раз люди, которые ни в чём со мной не согласны, но которые почему-то всё равно дочитывают мои безразмерные, неформатные, топчущиеся на одном месте и на одной теме колонки до конца.
Повесть Германа Мелвилла «Бенито Серено» написана в 1855 году, а дело происходит у южных берегов Чили и вовсе в 1799-м.
Два прекрасных белых человека, капитан Делано и капитан Серено, нравственно противостоят шайке негров-головорезов, которых возглавляет некий «малорослый Бабо».
Коварству и жестокости негритосов нет предела: те перебили большую часть белого экипажа, сняли шкуру с живых и ввели в заблуждение наблюдателей!
Мелвилл строит повествование так, что мы, читатели, буквально захлёбываемся справедливым гневом и сочувствием. Гнев — злокозненным неграм, сочувствие, естественно, — благородным белым (зачёркнуто «белякам»).
В конечном счёте людей с чёрной душой уничтожают, а людей с прекрасной белой душой освобождают и, видимо, награждают. Что-то, однако, омрачает радость.
Что-то мешает честному читателю беззаветно полюбить прекрасных белых капитанов, с точки зрения которых изложены трагические события (в этом смысле капитаны — образцовые хозяева дискурса). Мерцают тревожные огоньки, колышутся загадочные тени.
Эти огоньки и эти тени — несмелые напоминания о том, что негры были невольниками и что белые люди с нежными душами везли их на перепродажу.
Жестокие люди с чёрными душами всего-навсего хотели на родину: «Негр Бабо осведомился, нет ли где-нибудь в морях негритянских стран, где они могли бы пристать к берегу…»
Едва выясняется, что поблизости никаких негритянских стран нет, малорослый уродливый Бабо приказывает доставить их в Сенегал (почему-то со словом «Сенегал» у меня срифмовался эпизод из «Чапаева»: «Брат Митька помирает, ухи просит…»).
В финале Мелвилл разводит двух белых капитанов. Один, Делано, остаётся жить-процветать в режиме невменяемого благородства. Другой же, Серено, никак не может избавиться от загадочной тоски и умирает вскоре после справедливого суда над кошмарными неграми.
Делано: «Прошлое прошло — к чему выводить из него мораль? Забудем о нём. Разве не задушевны эти тёплые пассаты? Дон Серено, вы спасены! Откуда же падает на вас эта тень?»
Серено: «От негра».
Я уверен, если бы русская культура XIX столетия сумела прорваться к подобной проблематике и к подобной ясности мышления, никаких революций в веке двадцатом не случилось бы.
Однако у неё элементарно не хватило силёнок, что поделаешь. Российская история пошла по причудливо-кровавому пути для того, чтобы научить будущие поколения россиян ясности мышления и вменяемости. Но нет, не получается до сего дня.
Приходится полуграмотному мне заниматься сочинительством, разъясняя шибко грамотным очевидные вещи: тень негра неотчуждаема.
Её можно загнать глубоко в подкорку, её, серенькую, можно зачернить, загримировать под будто бы безнадёжного Смердякова. От неё невозможно избавиться.
«Любимая, уже написан «Вертер» (исправлено на «Бенито Серено» ).
Дворянская литература научила нашего человека понятию «суверенная личность». Отсюда нескончаемая тяжба с давно умершими или всё ещё живущими людьми, будь то Николай II, Ленин, Троцкий, Сталин, Ельцин или Чубайс.
Роль личности преувеличивается, все — от миллионеров до домохозяек — имеют собственное мнение по любому поводу (кажется, была в советское время знаменитая пьеска с таким названием).
В телевизоре известная Наталья Нарочницкая с пафосом восклицает, думаю, озвучивая как официальную, так и общенародную точки зрения: «Да любой наш слесарь глубже так называемого среднего американца!»
Ситуацию прекрасно иллюстрирует русскоязычный «Живой журнал», которому, кажется, нет аналогов в мире: миллион мыслящих тростников надувает щёки, а следом выдувает общеупотребительное собственное мнение.
Весь этот детский сад нестерпим. Даже рядовые румынские киношники (я, например, никак не запомню имя человека, поставившего «Смерть господина Лазареску») вовсю работают с метафизикой и даже, извиняюсь, с космическими энергиями.
Розанов, которого наши мыслящие тростники ценят, как правило, за кокетство, противостоял гордой дворянской самостийности в чём-то самом главном.
«Звёзды — жалеют ли? Мать жалеет, и да будет она выше звёзд» — не отвлечённая поэзия. Будучи мистиком и знатоком эзотерических традиций, Розанов и трезвее, и проницательнее своих коллег.
«Смерть господина Лазареску» — как раз кино о безжалостных звёздах, которые почти непобедимы, ибо сильнее звёзд один только Бог. Однако в постсоветской России Бога понизили до «ответственного за нравственность».
К Богу взывают, когда хотят прижучить олигархов, устроивших танцы красоток в Куршевеле и на «Авроре», прикупивших спортивные бренды международного уровня.
На мой же взгляд, Куршевель, «Аврора» и разного рода «Челси» дают нам примечательные образцы истинно мужского поведения.
Летом посмотрел на канале «Россия» повтор нашумевшей прошлогодней документалки «Византия».
Там, как известно, была сделана попытка рассказать о проблемах сегодняшней России эзоповым языком: в кадре критиковались византийские нравы и порядки. Византия, таким образом, использовалась в качестве некоего культурного образца.
Результат, однако, меня ужаснул. Каждые три минуты сообщалось про очередную гнусность из византийской жизни, каковая гнусность тут же списывалась на… происки Запада!
Всё это было сделано в убогом жанре «говорящая голова» и, к великому сожалению, с участием духовной особы.
Сегодня в телевизоре — сотни блестящих просветительских картин из Великобритании, Германии, США. Не оторваться, есть с чем сравнивать.
Раньше нам объясняли: у страны нет денег на грамотные культурные, да и пропагандистские проекты. Теперь денег завались. Ещё больше, уверен, было доброй воли и светлых помыслов.
Почему же настолько чудовищен результат?
Даже большевики не позволяли себе такого глумления над Византией. Я слышал, они заморозили активные исследования, но и только. Сделать беспомощную агитку против Запада, но и против своей Византии одновременно — как это им вообще удалось?
На столе у меня как раз завалялась книжка Джона Апдайка «Гертруда и Клавдий» — своего рода приквел «Гамлета».
Так вот, там средневековые недоброжелатели Византии с севера Европы рассказывают про неё ровно те же самые жуткие гнусности, которые я впервые услышал из нашего телевизора!
«Византийцев отличает большая любовь к чесноку, баням и кастрации…» — и это, пожалуй, самое безобидное.
Не умеют. Ничегошеньки не умеют. Раздолбать Запад — не умеют. Воспеть Византию — не умеют тоже. Наладить конструктивную критику современной России — не умеют подавно.
Жуткие проблемы с системной речью. Непонимание того, как работает массовая культура. Не умеют обратиться к человеку толпы, ибо совершенно не чувствуют его.
А не чувствуют потому, что в глубине души презирают.
Думаю, авторы до сих пор уверены, что работа удалась. Я же теперь не подойду к теме «Византия» на пушечный выстрел: напугали и отвратили. Уж лучше Апдайк: факты те же самые, но плюс художественность.
Невероятная самонадеянность, спровоцированная верой во всемогущее сознание суверенной личности.
О эти белые капитаны, не замечающие тень негра, радикально влияющую на их поведение!
После означенной телевизионной картины я как раз и решил остановить свой маленький интернет-проект. Мне очень нравится сегодняшнее время! Посыпались и речь, и логика, которые двадцать лет представлялись мне ущербными и порочными.
Три года я предъявлял внутренний опыт негра, у которого никогда-никогда не было родины. Разве что неосязаемая Небесная.
У меня, надеюсь, случится какая-нибудь новая жизнь.
У вас пускай тоже получится измениться.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
