В издательстве Corpus выходит сборник, в который вошли две книги воспоминаний выдающегося русского композитора Николая Николаевича Каретникова: «Темы с вариациями» и «Готовность к бытию». Героями автобиографических новелл Каретникова стали М.В. Юдина, В.Я. Шебалин, Г.Г. Нейгауз, Я.Б. Зельдович, А.А. Галич, А.Г. Габричевский, Д.Д. Шостакович, А.Д. Сахаров, отец Александр Мень и многие, многие другие. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги, любезно предоставленный издательством.

Сентиментальное путешествие

Эта штука посильнее, чем «Фауст» Гёте.

И. Сталин

В конце летнего сезона выехать из Коктебеля можно, только воспользовавшись услугами экспедитора Дома творчества литераторов. Посему мы попали в вагон, буквально набитый членами Литфонда. Билеты были в разные купе, и я сначала помог устроиться жене. Мистика началась почти сразу. Войдя в её купе после яркого южного солнца, я не очень различил людей, в нём находившихся. Однако после того, как запихнул чемодан на багажную полку и повернулся спиной к двери, обнаружил перед собой высокого седовласого господина, одобрительно на меня взиравшего. Протянув в мою сторону огромную плоскую ладонь, напоминавшую ладонь Шаляпина в гриме Дона Базилио, он представился низким басом:

— Князь Мещерский (или Мышецкий, или Лобанов-Ростовский, — я был настолько поражён, что не запомнил его фамилию, помню только, что из самых родовитых).

Я тоже представился. Безо всякой подготовки он продолжил:

Скажите, вы сотрудничаете с большевиками?

Я промямлил нечто вроде: «Да иногда случается».

— А вот я сразу вступил в партию… Я сразу понял, что иного не дано!

И он, ухватив за пиджак, мгновенно выволок меня в тамбур, где ещё минут десять объяснял всю полезность предпринятой им акции. Практически ничего ему не ответив, я смог наконец вернуться в купе, где тоже оказалось интересно: его спутницами были две старушки, вначале показавшиеся мне ровесницами. На самом деле одна из них была его женой, другая тёщей. У тёщи на коленях возлежал огромный кот. (Общеизвестно, что где кот, там не без нечистой силы.) Обе дамы с живейшим интересом глядели в окно и иногда, указывая пальцем на нечто вовне, дуэтом восклицали:

— Ну, это-то земли Голицыных!.. А вот это уже наши!.. А это вроде бы Шереметьевыx... или нет… это Куракиных?! А тут-то уж точно наши!

Решив, что с меня для начала достаточно, я отправился вселяться в своё купе. На пороге был встречен поблёскиванием молотовско-бериевского пенсне, украшавшего переносицу нашего бывшего представителя в Организации Объединённых Наций, а ныне члена ССП. Его тихая супруга уже находилась на полке над ним. На другой нижней полке, под моим местом, уютно расположилась Мариэтта Сергеевна Шагинян. Она, как обычно, беседуя, держала перед собственным носом слуховой аппарат, будто слушала самое себя. Я поздоровался, взобрался на свою полку, лёг, раскрыл своё любимое в то время чтение (2-й том «Курса» Ключевского) и принялся с мстительным наслаждением в очередной раз перечитывать лекции про Ивана Грозного — характеристику правления и биографию. Так я читал некоторое время, не обращая внимания на разговор, журчавший на нижних нарах. Книга постепенно опустилась мне на живот, глаза начали слипаться, и я задремал под мирный перестук колёс. Сколько продолжался сон — не знаю, но когда вошёл в полуфазу и вновь различил потолок купе, меня обеспокоил визгливый дискант старушки Шагинян:

— А я считаю, что он был гений, настоящий великий гений! И многие из нонешних этого совершенно не понимают, особенно молодые! Они вообще все фашисты! Они ничего не знают и не хотят знать! Конечно, и у него, как и у всякого человека, были некоторые заблуждения, но чего они стоят рядом с его великими делами!

— Да-да, вы правы, Мариэтта Сергеевна! Я совершенно с вами согласен! — раздался бархатистый баритон нашего бывшего представителя. — Действительно, молодые ничего не знают и не понимают. Конечно, у него случались отдельные ошибки, но в большинстве своём его действия были абсолютно замечательными. Как раз об этом я пишу сейчас в своей книге. Я во всём стараюсь быть объективным...

В моём полусонном мозгу случилась совершеннейшая аберрация; я всё не мог взять в толк — о ком это они: об Иване или ещё о ком. Меж тем старушка мирно продолжала:

— Когда я в своё время собиралась издавать мою книгу о Гёте, то они там, в редакции, всячески заставляли меня вставить в текст его известное высказывание о «Фаусте» и «Девушке и смерти». Я считаю и тогда считала эту фразу как раз ошибочной, поэтому я отказалась вставить её в книгу. И на большом редсовете в издательстве Академии покойный Вавилов, проходя мимо меня, наклонился и сказал: «Мариэтта Сергеевна, не упорствуйте! Они всё равно эту фразу вставят!» И они… её… вставили. А теперь, когда должно выйти повторное издание, они захотели её выбросить! Но уж этого-то я ни за что не разрешу сделать.

Объект собеседования уточнился. Оно продолжалось всё в том же панегирическом наклонении. Я чувствовал, что ещё немного и я просто взорвусь от ярости. Не желая, чтоб это случилось, тихонько спустился с полки и начал надевать ботинки. Как раз в этот момент моё лицо оказалось прямо над микрофоном слухового аппарата.

— Вы уходите? — спросила старушка, протягивая мне микрофон прямо в рот. И тут бес меня попутал: вместо того, чтобы промолчать и удалиться, я не выдержал и, глядя ей прямо в очки, почти заорал сдавленным тенором:

— Я больше не могу этого слышать! Этот человек стоил нашей стране шестьдесят миллионов жизней!

Лишь замолк, старушка мгновенно сделалась малиново-красной и дико заверещала:

— Фашист!! Фашист!! Негодяй!! Ступай сейчас же вон отсюда!! Вон!! Фашист!! Фаш… — она начала захлёбываться и как-то странно заводить глаза. Я счёл за благо поскорее выскочить в коридор, Слава богу, оба ботинка уже были надеты.

Около самого купе, с выражением живейшего интереса на лице, стоял Илья Зверев, тут же спросивший: «Что это ты ей такое сказал, от чего она вопит на весь вагон?»

— Да понимаешь, они там Иосифа расхваливали, я не выдержал, сказал кое-что.

— Э-э-э, брось! Плюнь ты на неё и на её Иосифа! Пойдём ко мне. У меня есть варёная курица. Утешишься, потом в шахматы поиграем.

Съели курицу, поиграли в шахматы… эдак провели часа три. Я затосковал, но потом всё же вспомнил, что у меня билет на собственное место, и отправился в логово врага. Как только я откатил дверь, старушка мгновенно завелась:

— Фаш!.. — начала она на высокой ноте, но, по-видимому, тоже сообразила, что у меня билет на верхнюю полку и в этом уже ничего не изменишь...

Я вскарабкался на место.

— Что он делает? — проскрипело внизу,

Вопрос был задан «бывшему представителю», который со своей нижнедиагональной позиции мог меня наблюдать. Тот ответил:

— Он лежит и улыбается.

Наступило молчание, Некоторое время слушали тишину. Наконец внизу вновь заскрипело:

— А я знаю этого молодого человека...

Она неоднократно встречала меня у Габричевских, а в более ранние годы много раз бывала на моих импровизированных концертах в волошинском доме; она всегда сидела в заднем ряду, протягивая слуховое устройство над головами впереди сидящих.

— Я его знаю. Когда я приеду в Москву, обязательно пойду к Тихону Николаевичу Хренникову и расскажу, какие у него в Союзе молодые композиторы... и т.д. и т.п.

С моей стороны не следовало никакой реакции, и это постепенно накалило старушку. Разъярённо пыхтя, она выскочила в коридор. Послышался бархатный баритон:

— Молодой человек, я понимаю ваш справедливый гнев, но надо всё-таки отвечать за достоверность своих слов: скажите, откуда вы взяли цифру шестьдесят миллионов?!

— И вы, именно вы у меня об этом спрашиваете!! — вскричал я. — Это я должен был спросить у вас о ней!!

— Но всё же из чего складывается подобная цифра? — успокоительно вопросил «бывший представитель». Тут меня понесло:

— Что ж, давайте считать. Коллективизация — двадцать миллионов, террор — ещё двадцать миллионов, а война — разве не двадцать миллионов?!

— Но почему же на его счёт вы относите войну?!

— И это вы, вы у меня спрашиваете?!!

— Но всё же?

— Да вам же куда более известно, почему и какое у этой войны было начало, как она продолжалась и какими методами была выиграна!..

Тот не пожелал говорить о войне и предпочёл обсудить другую составляющую:

— Однако не все же сидевшие в лагерях погибли!

— Не все! Но в те десять, пятнадцать или двадцать лет, которые они там провели, они были мертвы и для своей страны и для самих себя. И ведь это миллионы отнюдь не дворников — это были Мандельштамы, Вавиловы и Мейерхольды! — Я дрожал от волнения.

— Однако согласитесь, что цифра, названная вами, немного преувеличена…

— Xорошо... пожалуйста, я готов уступить... Давайте скажем — пятьдесят миллионов, сорок миллионов... наконец, тридцать… Пусть будет один! Один невинно убитый человек — это вас успокоит?!

Однако он не подтвердил возможности успокоения по поводу убийства одного-единственного невинного человека. Разговор всё более становился похожим на беседу двух глухих и вскоре иссяк. Я наконец смог вернуться в нормально-лежачее состояние из состояния висения вниз головой.

Появилась старушка. Оглядев пространство купе взором военачальника, оценивающего боевую позицию, она с порога вопросила «бывшего представителя»:

— Ну, что он?

— Мы тут побеседовали с молодым человеком, и он признал, что в полемическом задоре несколько преувеличил цифру. Молодой человек признал также, что не все сидевшие в лагерях погибли…

— Ах-ха, — примирительно начала Мариэтта Сергеевна, — ну тогда я ему дам... компоту.

Через некоторое время около моей головы появилась банка, удерживаемая протянутой ввысь ладонью, а в ней компот, сваренный её дочерью Мирелью. Было широко известно, что всё, приготовленное Мирелью, изумительно вкусно. Банка, призывно покачиваясь, плавала вдоль моей полки, но я твёрдо решил, что её «сталинского» компота есть не буду… Банка опустилась. Снизу опять донеслось уже знакомое скрипение про оскудение умов, молодёжь, Хренникова и предстоящий поход к нему: «Я знаю этого молодого человека, я когда приеду…» Но всё это уже потеряло энергию боя и, по-видимому, не было рассчитано на ответные действия...

Утром на московском вокзале Шагинян разговаривала в коридоре вагона со встречавшей её внучкой. Я протискивался мимо них, держа в каждой руке по чемодану. Встречи было не избежать. Когда моё лицо поравнялось с микрофоном, старушка одарила меня сияющим взором (по-видимому, она за ночь сообразила, что вчерашняя баталия происходила не в 1951-м, а в 1961 году) и, поводя головой из стороны в сторону при каждом слоге, шутливо пролаяла хриплым дискантом: «Гаф! Гаф! Гаф!»

На перроне княжеская фамилия, предводительствуемая котом, ожидала носильщика. Его сиятельство, протянув мне на прощание ладонь Дона Базилио, напутствовал оперным басом:

— Вступайте-вступайте!.. Не пожалеете!

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• Деревенская проза.
  Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с.
• Кролик в смятении.
  Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»?
• Вечная жизнь есть!
  «Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»?
• Сплошная видимость.
  Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре...
• Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
  Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие.
• Тиражом 100 экземпляров.
  Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм.
• Можно не быть богом.
  «Литература online». Писатели Елена Чижова («Терракотовая старуха») и Всеволод Бенигсен («ВИТЧ») попрощались с цивилизацией интеллигентов.
• Пуля для Крусанова .
  Партия в преферанс с фон Триером. Павлу Крусанову в день пятидесятилетия.
• Из жизни бронтозавров и лунатиков.
  «Литература online». Бронтозавры в крысятнике. Срастание богатыря. Клюква кавказская развесистая.
• Командировка длиною в жизнь.
  «Литература оnline». Горизонтальные заметки «душевного тунеядца» Дмитрия Данилова.