«Воробей» Юрия Шиллера представляет на ММКФ российское кино: Что мы себе пытаемся показать — как в наших душах происходит перелом к неведомому, но неизбежно прекрасному лучшему? Или не себе, а Западу? Потому картина и попала на ММКФ?
Как мы и говорили, хоть ММКФ и движется к образу солидного европейского фестиваля, по-прежнему остаются нюансы. Один из них — выборка. Единственный русский фильм в программе выглядит в ней явно лишним.
Скорее всего, как уже пишут в блогах, руководство фестиваля само почувствовало себя неловко, переборщив с идейно-православным сиропом в прошлый раз. Но Россия — страна резких контрастов, и на сей раз фильм всего один. Правда, если разобраться, пахнущий всё тем же сиропом.
Край ты мой заброшенный
Режиссёр фильма Юрий Шиллер не блещет типично киношной биографией, он — чужой. И Россия у него — чужая. Не надоедливо-гламурная, какую обычно показывают современные фильмы и которой вроде бы и стыдишься, но ужасно хочешь пожить так, напоказ.
Не грубая, «нутряная» правда-матка с матерком о том, как на Руси плохо живётся, как у Венички Ерофеева. Не глянцево-правильная, как у многих маститых интеллектуалов. А спокойная и даже какая-то неказистая.
Прямо по Шекспиру: «Её глаза на звёзды не похожи…». Ещё лучше — по Есенину: «Край ты мой заброшенный, край ты мой пустырь». Хотя последнее уже приелось.
Некая сибирская деревенька Васильевка — сама по себе как хроника давно минувшего прошлого, бесцветная и заброшенная, уставшая от собственной ненужности.
«Правильная» правда фильма такова: председатель колхоза хочет продать на мясо табун лошадей, чтобы покрыть растрату общественных денег.
Табун этот — гордость деревни, его сумели сохранить даже во время войны, но мирное время в контексте эпохи оказалось чуть ли не более разрушительным.
Деревенские протестуют как-то вяло, заранее обречённо (то ли боятся, то ли ленятся, то ли это на подкорке у нас записано), да и денег нет, а лошади — в прямом смысле слова живые деньги…
И только один мальчик берёт у деда ружьё и встаёт на пути грузовика. Митя Воробьёв — маленький, осмелившийся взлететь воробей — и есть настоящая душа этого фильма.
«Мне захотелось рассказать о таком российском Гекльберри Финне, о маленьком человеке, совершившем взрослый поступок, захотелось сделать картину о душе ребенка», — сказал режиссёр.
В какой-то степени Шиллер развивает тему детей из глубинки, затронутую им в «Полёте шмеля», тоже, кстати, о Богом забытых сибирских уголках.
Да и другие его фильмы — «Когда открывается небо», «Грешный человек», «Такое короткое лето», «Флейта» — о детях, наивном постижении мира, ещё «не отформатированных» порывах души, одиночестве и шалостях, взрослении и нежелании взрослеть.
Но Гекльберри Финн у него как-то не вышел. Гек — он живой, и он не очень-то думает о душевности. А Воробей, юный правдоборец, хотя и трогателен, но скорее похож на героев агиток.
И то, что именно благодаря его действиям люди начинают понимать собственную значимость, — тоже полуправда-полупропаганда.
Это всё, не говоря уже о растиражированных по блогам примеров вроде сороки-воровки или рвущейся к духовности души.
Официальный образ себя
Агитку напоминает и общая тональность картины: есенинские поля да берёзки, деревенская церковь, проникновенные лица, крестики на теле. «Умытая Россия» во всей своей свежести, просторности, утопичности.
Но эта «миловидность» русскости, показанная Шиллером, эта его «душевная трепетность» кажется натянутой и блеклой. «Россию никому не удастся загубить. Хотя в последние годы люди живут крайне трудно», — когда-то говорил режиссёр.
В эпичных пейзажах, в скачущих лошадях, в некоем финальном озарении лиц чудится утопический образ православного, светлого, правильного. От которого уже тошно.
Конечно, Шиллера нельзя упрекнуть в недостоверности, конечно, материал он знает, к деталям внимателен и раз сказал, значит, так и было.
С другой стороны, «Воробья» называют фильмом-импровизацией: и деревенских жителей в кадр позвали, и маленькому актёру позволили делать что вздумается, и многие вопросы решали «с налёта», экспромтом.
Сам режиссёр когда-то рассказывал о себе, что больше всего ценит в режиссуре момент поиска, что ему скучно работать по накатанному, а потому он сценарий лишь намётывает, набрасывает по-чёрному.
«Меня даже очень часто обвиняют в такой дедраматизации, что у меня никогда нет сюжета, фабулы нет, просто идёт такой поток. Я всё думаю, что надо бы снять жёсткую конструктивную вещь, и потом меня опять начинает захлестывать реальность жизни, я забываю и тащусь за материалом», — говорил он в своё время в посвящённом ему документальном фильме Татьяны Скабард. Но именно от этого в художественном кино и получаются провалы.
В «Воробье» присутствуют «фирменные» шиллеровские панорамы и проезды, тягучесть времени в кадре, неприметное философствование, характерные для его документальных работ, таких, например, как «Когда открывается небо» или «Родная сторона». Но неторопливая повествовательность документалистики плохо приспособлена для художественного кинематографа: не хватает чего-то стержневого, ритмического, некоей достоверности, которую проваливают неровные диалоги и непрофессиональные актёры.
Но важно даже не это. В своё время Юрия Шиллера клеймили за «клевету на нашу действительность и наших детей», запрещали к показу его фильмы. Теперь — приглашают на фестивали.
Шиллер не изменился. Он по-прежнему поэт «души ребенка» и «русской провинции» — по крайней мере, таковым хочет казаться. Кто же изменился?
Это мы себе пытаемся показать, как в наших детях или в наших душах происходит перелом к неведомому, но фатально, неизбежно прекрасному лучшему? Или Западу — потому картина и попала на Московский кинофестиваль? Но минутку, какой тут Запад — Бессону, что ли, показать? Фестиваль московский и пока ещё остается кухней внутреннего пользования.
Что ж, значит, такой вот у нас официальный образ себя, который мы сами себе демонстрируем — чтобы нам поскорее поверили.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Шапито должно продолжаться.
«Есть много ремиксов, а песня одна». - Монтаж аттракционов.
Минский кинофестиваль «Листопад» показал такой запредельно высокий уровень, какой и не снился ни Московскому, ни Токийскому, ни многим другим. - Альмодовар такой Альмодовар...
На предпремьерном кинопоказе посмотрела новый фильм Альмодовара «Кожа, в которой я живу». - Кубинский феномен.
Фильм «Родина или смерть». - Он маршал, и это многое объясняет.
О фильме Этана и Джоэла Коэнов «Железная хватка» (True Grit). - Королевство спасли, спасите кассу!
«К сожалению, в фильме ещё и поют». - Откуда взялась злая Россия?
О фильме «Любите меня, пожалуйста», Насте Бабуровой и будущем этой страны. - На краю Европы, в регионе надежды.
В Перми прошёл фестиваль наблюдений за обычными людьми. - Павел Печёнкин: «Я чувствую себя свободным человеком в стране, где открылись перспективы».
В Перми стартовал X Международный фестиваль документального кино «Флаэртиана». - Сергей Бондарчук. Модель системы.
25 сентября 90 лет назад родился Сергей Фёдорович Бондарчук.
