Михаил Ерёмин. Стихотворения. Кн. 4. СПб.: Пушкинский фонд, 2009.
Если быть точным, это седьмая книга стихов Михаила Ерёмина, несмотря на цифру четыре, вынесенную на обложку. Первая вышла в 1986 году в Америке, судьба второй, 1991 года, печальна — тираж оказалось выгодней уничтожить, чем перевозить, третья была скорее коллекционной (серия Ex ungue leonem, выпускавшаяся Дмитрием Кузьминым). А с 1998 года стихи Михаила Ерёмина издаются питерским Пушкинским фондом в респектабельной серии «Автограф» — и вот тут-то нынешнее издание действительно четвёртое.
Но сколько бы книг ни было, все они называются одинаково — «Стихотворения», и новый сборник не стал исключением.
Стихи Михаила Ерёмина в подавляющем большинстве состоят из восьмистиший, написанных верлибром. Подобная форма была им найдена ещё во времена легендарного журнала «Синтаксис», издававшегося Александром Гинзбургом (подборка Михаила Ерёмина была помещена в третьем номере за 1960 год). Этот формат, как сейчас бы сказали, в XX веке получил право на самостоятельное существование именно как особая стихотворная форма — вспомним циклы «Восьмистишия» Осипа Мандельштама, Ольги Седаковой и Светланы Кековой.
Принято считать, что современность стремится к свёртыванию поэтического высказывания, к разумному, но непременному минимализму. Но крайняя его форма — одностишие — продолжает восприниматься как эксцентрический жанр, четверостишие тяготеет к развёрнутому афоризму («Гарики» Губермана), восемь же строк идеальны возможностью синтаксических и семантических игр на малом, но достаточном пространстве.
Случай Ерёмина уникален тем, что поэт нагружает отпущенное ему строковое пространство максимальным объёмом информации. Компрессия смыслов достигается разными средствами — и усложнённым синтаксисом, и привлечением нехарактерной для лирики узкоспециальной научной терминологии, играми с корневыми созвучиями других языков, использованием иероглифов, макаронизмов, математических формул и цитации.
Считается хорошим тоном называть поэзию Михаила Ерёмина герметической (доступной немногим), но стоит вспомнить и о втором значении этого слова — алхимическом. Тогда форма предстаёт в виде тигля, где совершается сложный процесс взаимодействия различных элементов, возгонка смыслов.
Жеоды с аметистовыми друзами; пещеры:
По стенам охристые кони или киноварные быки;
Провалы в памяти, хранящие сырьё для сновидений;
Космические дыры, переполненные веществом, —
Как много предстоит открытий
Пустот в пределах мироздания
До сотворения
Последней (Дня восьмого?) абсолютной пустоты?»
Культура и природа существуют у Ерёмина в процессе взаимопроникновения, нераздельного слияния, перетекают друг в друга, создавая новые невероятные формы. Поиском этих форм, их выслеживанием и фиксацией и занимается поэт. Новая книга Ерёмина — продолжение алхимического эксперимента, длящегося уже несколько десятилетий.
* * *
Критика:
Михаил Айзенберг («Новая камера хранения»):
«Ерёмин действительно один из самых закрытых и «трудных авторов». Некоторые его вещи можно с первого взгляда принять за намеренный шифр. Это, разумеется, не так. Первые стихи Ерёмина почти прозрачны. Но с годами автор всё глубже погружается в своё исследование, привлекая для записи выводов те языки, на которых выводы формулируются короче и точнее: латынь, хинди, иероглифическое письмо, азбука флагов, химические и математические формулы (список можно продолжить). Мысль здесь имеет свою логику созревания и свою замкнутую кристаллическую форму. Кристаллы информации. Абсолютный герметизм этих вещей как будто не предполагает существования читателя. Ерёмин — поэт даже не книжный, а словарный, и читать его нужно или обложившись целой библиотекой словарей, или — минуя препятствия — скользить как частица в силовом потоке».
Данила Давыдов («Новый мир»):
«Символический аспект лирики Ерёмина принципиален, его восьмистишия могут быть развёрнуты в толковании и даже подразумевают подобную развёртку. Но для меня очевидна и обратная сторона этого не имеющего прямых аналогов поэтического письма: его автоиронический характер, наделение сверхплотности смысла признаками обманки, этакого уловителя избыточной серьёзности. В этом смысле толкователь ерёминских стихов подвергается опасности обнаружить в своих руках вместо развернутого связного построения — весточки от автора, сообщающей о заведомой бессмысленности расшифровки».
