Славное мероприятие в Липках никак не может заменить систему литературных объединений, подобно тому, как большой симпатичный чисто вымытый слон никак не может заменить упряжку ездовых лаек. Культуру во все времена движут не пресыщенные римляне, аристократы, мэтры, а жадные до жизни варвары, парвеню, школяры, подростки. Воздух в стихах Марии Тиматковой. Ледяное ядро поэзии Андрея Сизых.
Липки и ЛИТО
Судя по френд-ленте в моём «Живом журнале», главное литературное событие последнего времени — очередной всероссийский семинар молодых литераторов в Липках.
Все — и участники липкинских игрищ, и не участники — наперебой высказывают свои соображения о мастер-классах и скандалах в Липках.
О скандалах скажу коротко: не надо было в присутствии представителей «Москвы» и «Нашего современника» демонстрировать киношку Гарри Бардина «про скинхедов». А в отношении степени интеллигентности «самого интеллигентного прозаика наших дней» Андрея Дмитриева мне всё стало ясно после прочтения дмитриевской «Бухты радости».
Зато о мастер-классах надо поговорить поподробнее.
Мне ни разу не довелось побывать в Липках. Зато я присутствовал на мастер-классах семинара молодых литераторов Северного Кавказа (этот семинар проходил в июле нынешнего года в Майкопе). Участвовал я и в других региональных литсеминарах и знавал несколько десятков литературных объединений — в Москве, в Майкопе, в иных городах.
И потому уверенно говорю: обсуждение текстов на мастер-классе регионального (да, наверное, и общероссийского) литературного семинара не отличается от обсуждения текстов в среднеобычном ЛИТО. Ничем.
Автор вслух читает тексты, все высказываются, руководитель оставляет за собой последнее слово, следующий автор вслух читает тексты и т.д. В конце обсуждения руководитель подводит итоги.
В Липках мастер-классы проводили главные редакторы литературных журналов (или ведущие сотрудники журналов). То есть эти мастер-классы были процессом поиска подспорья для литжурналов.
Догадываюсь, что значительная часть прибывшей в Липки литературной молодёжи не подошла журналам в качестве подспорья и угодила в «отсев».
Не только потому, что есть те, кто пишет плохо. Но ещё и потому, что среди литературной молодёжи есть те, кто пишет иначе. Не соответствуя формату «толстых» литературных журналов.
Ведь «толстые» журналы ― узкий сегмент современной литературы. Стихи толкиенистов и повесть в жанре фэнтези почти наверняка не возьмут ни в «Знамя», ни в «Наш современник», ни в «Звезду», даже если всё это будет очень хорошо написано.
И вернутся юные авторы в свои регионы несолоно хлебавши.
Как ни странно, модель литературного объединения более мобильна и гибка по сравнению с моделью масштабного литсеминара хотя бы потому, что ЛИТО работает не в производственно-поточном режиме. ЛИТО — не цех, не технологическая структура; ЛИТО — живая школа диалога.
В ЛИТО учатся понимать друг друга носители разных социокультурных языков — поэты и прозаики, традиционалисты и авангардисты, верлибристы и силлаботоники, реалисты и неоромантики, лидеры и аутсайдеры, либералы и почвенники, русские и адыгейцы, десятиклассники и пенсионеры, толкиенисты и адвентисты.
И из этого бурлящего варева вдруг рождается Культура — словно Афродита из пены. Внезапно проступают её таинственные знаки.
Славное мероприятие в Липках никак не может заменить систему литературных объединений. Огромный искусственный водоём не альтернатива единой системе рек, речушек, ручейков и родничков. Большой симпатичный чисто вымытый слон не заменит упряжку ездовых лаек. Хотя лайки в сравнении со слоном крошечны, от них плохо пахнет и они могут цапнуть.
Кстати, на межрегиональных литсеминарах всегда видно, в каком регионе есть сильные ЛИТО, а где их нет вообще.
В этом году Адыгею представляли три молодых автора: Алиса Мусиенко, Николай Редькин и Марина Виноградова-Зейтунян. Они очень достойно показали себя. Все три автора имеют самое что ни на есть прямое отношение к старейшему майкопскому литературному объединению «Оштен» (и не имеют никакого отношения к трём существующим в Адыгее союзам писателей).
Что закономерно.
Римляне и варвары
В третьем номере журнала «Арион» сего года вышла статья Игоря Клеха «Смерть поэта. Частный случай», посвящённая памяти Алексея Парщикова.
Она стала для меня потрясением.
Да тут ещё — по удивительнейшему совпадению — ко мне пришла посылка из Москвы, а там в числе прочего оказался 28-й номер журнала «Комментарии», от первой до последней страницы парщиковский.
Некогда, в далёкие 80-е, я с жадным интересом следил за войной между триумфальными метаметафористами и отступающими советскими традиционалистами.
Тогда мне казалось, что сама Современная Мировая Культура во всём своём никелевом блеске лихо сражается с тупо-партократическим, трухляво-сентиментальным совковым бескультурьем.
В те годы я был очень молод. Теперь я так не думаю.
В Москве я бывал на вечерах Ивана Жданова. Мне бросилась в глаза его… народность, скажем так. Ведь Иван Жданов — это почти что второй Николай Рубцов. И лирически одарён он по-рубцовски непомерно.
Да и Александр Ерёменко, если вдуматься, писал политические агитки. Я говорю не только о таких стихах Ерёменко, как «Он голосует за сухой закон…» или «О чём базарите, квасные патриоты?». Но ещё и о «центонах» Ерёменко, о «технологических сонетах» Ерёменко — всё это были именно что политические агитки (того или иного семантического модуса). За ними проглядывало, блазнилось, мерцало «что-то большее»; за это я любил Ерёменко (возможно, за это его любят и другие).
И Парщиков, оказывается, тоже был парвеню…
Вот как о нём пишет Клех:
«Подобно Маяковскому, в поэзию Парщиков пришёл со стороны, как неофит… Стихи он начал сочинять в летней «ссылке», на практике где-то на Кубани, кажется, оказавшись совершенно оторванным на пару месяцев от приятелей и подружек. По возвращении показал написанное работавшему в театре Рафаэлю Левчину. Тот был ошеломлён:
― Слушай, да твои стихи не хуже, чем у Пастернака!
― Какого Пастернака? Можешь меня с ним познакомить?
― ?!»
Студент Киевской сельхозакадемии, учившийся на ветеринара. В байдарочном плавании по Донбассу ни с того ни с сего убил веслом домашнего гуся. А в Германии вдруг меланхолично выдернул из озера за шею лебедя, чем шокировал немцев [«Просыпался временами в Парщикове недоучившийся зоотехник» (И. Клех)]. Целыми днями слушал записи Майка Науменко.
А вот свидетельства из «Комментариев»:
«Помню, он был потрясён «Розой мира» Даниила Андреева, когда книга ходила в списках… Мы оба зачитывались Кастанедой» (Юрий Арабов. Алексей Парщиков как литературный проект).
Всё — знакомые (знаковые) вехи…
В юности мне казалось, что специфический «химический» привкус стихов Парщикова — от избыточной культуры. Теперь я понимаю, что от недостаточного культурного бэкграунда, в который вся «мировая культура» втискивалась разом.
Где действительная культура, рафинированная, взращённая многими столетиями, — там никакой «химии», никакого «никеля»; там лишь неброские «замша» и «твид». Лёгкая болтовня в боскете о пустячках, и вдруг посреди необременительного кулинарного трёпа на миг мелькнувшее серебряной рыбкой в волне: «А знаешь, Светоний неправ; император Клавдий был отравлен не бледной поганкой, а волоконницей Патуйара…»
В письмах же Парщикова в каждой строке — актуальные философы, модные фотографы, продвинутые кинематографисты, ссылки, концепции, проекции, пространственные конструкции. Всё сверкает, трепещет, оглушает эрудицией, трещит терминологией — аж искры сыплются.
«Есть сфера, которую не хочу редуцировать до «реализма», и называется — «достоверность», гармонизация континуума формообразующих точек (Блок считал, что есть несколько точек, натягивающих ткань текста). Достоверность напрочь исключает эскалацию ценностей за счёт приёмов, это важно. Обратная связь — для достоверности является одним из выражаемых пределов».
Это он так в частных письмах изъяснялся.
А трогательная парщиковская любовь к фотографии, к технике разного рода, поэмы о дирижаблях и воздухоплавании…
Подросток! Вечный школяр! Советский школьник, зачитывающийся «Техникой — молодёжи» и «Знанием — силой»!
Три товарища, три парвеню, три варвара — Жданов, Ерёменко и Парщиков. Алтайский кочегар, бузливый морячок и донбасский затейник. (Полу)сектант, (полу)агиточник и (полу)юннат изменили вектор русской поэзии. Как удивительно!
В этой генерации, кстати, были не-парвеню, антипарвеню, аристократы, рафинэ — но они-то как раз оказались поразительно бесплодными.
Впрочем, культуру всегда, во все времена движут не пресыщенные римляне, аристократы, мэтры, а жадные до жизни варвары, парвеню, школяры, подростки…
Лето и зима
Передо мной лежат две пришедшие ко мне по почте книги стихов — «Настоящее имя» Марии Тиматковой (М.: Воймега, 2009) и «Интонации» Андрея Сизых (Иркутск: Оперативная типография на Чехова, 2009).
Говорят, в стихах проявляются (или не проявляются) четыре стихии — огонь, вода, земля и воздух. Поэтическая индивидуальность — не что иное, как неповторимое соотношение этих стихий.
В стихах Марии Тиматковой — сплошной воздух. Ну, может, ещё чуть-чуть земли и воды. Огня в этих стихах нет вообще.
Главное (и едва ли единственное) настроение стихотворений Тиматковой — умиротворённость. Уравновешенная, умудрённая, ровная. Там, где у других поэтов бури, у Тиматковой — лёгкий тёплый ветерок. Вот она пишет о том, как выходит из больницы (заканчивается стихотворение строкой: «…как будто не вчера я умирала»), вот спокойно говорит о жизненных потрясениях («Ты был влюблён в меня немножко. И продавал по чайной ложке»), вот она на фоне захолустного американского городка, а вот — на острове Мауи. Кто-нибудь иной давно бы уже грыз плинтусы от эмоций и впечатлений. Но не Мария Тиматкова.
Стихи Тиматковой очень медитативные. Они похожи на японские хокку. Однако есть отличие.
Хоккуисты (Басё и другие) воспринимали мир дробно, дискретно. Их привлекал момент становления, поэтому классические хокку, как правило, описывают весну или осень, времена, когда всё меняется, гораздо реже — зиму. И совсем редко — лето (известное трёхстишие о лягушке, прыгнувшей в колодец, — не вполне типичное хокку).
Книга Тиматковой состоит из четырёх частей. Подзаголовки этих частей — «Зима», «Весна», «Лето» и «Осень». Самые симпатичные стихи Тиматковой — летние. Чувствуется, что это время года ей нравится.
Август, деревня, тишина, травы, река, мелкие бытовые хлопоты, тихие отголоски далёких воспоминаний. Покой. Недолгая нирвана. Скоро придёт осень.
Было холодно утром, а днём становилось тепло.
Мы в кладовке нашли шоколадницы, помню, крыло.
Чёрно-белые крапины, рыжая нежная гладь.
Мы оставили крылышко в тёмной кладовке лежать.
- Фотография
Стихи иркутского поэта Андрея Сизых таковы, что, наверное, их постоянно называют книжными.
При этом — парадокс — стихи Андрея Сизых абсолютно традиционны. В каждом из них проглядывает крепкая жанровая основа: вот элегия, а вот «стихотворение о любви», здесь — «стихотворение на историческую тему», «туристическое впечатление», «публицистика». И в эмоциональном плане стихи Сизых без сюрпризов.
Отчего же тогда они «книжные»?
Оттого, что эти стихи по-брюсовски предельно инкрустированы экзотическими словами, историческими терминами, бесчисленными именами литературных персонажей, римских императоров и монгольских полководцев. Там, где в строке стоит простое слово, Андрей Сизых непременно заменит его на красивый и редкий синоним — и строка от этого барочно выгнется, завьётся изящно-избыточной завитушкой. «Кофейными чашками в барах бренчат синдереллы» — ах ты, боже ж мой!…
В королевстве Оз ещё не вечер. Кавалер Егорий топит печь.
В канделябрах восковые свечи не спешат привратники зажечь.
Агасфер играет на волынке. Королева-мать мантилью шьёт.
Камергер — сэр Питер пыль с бутылки оботрёт и в молт разложит лёд.
Генералы — Майкл с Габриэлем в бридж играют с леди Магдален,
Шут Диабло спит, набравшись элем, и поёт канцону сюзерен.
- В королевстве Оз
Волынка, молт и бридж плоховато сочетаются с мантильей и канцоной (и это ещё не самый дикий микс: в другом стихотворении Сизых совместились рабы на галере, фьорды и гильотина).
Бэкграунд у Андрея Сизых — очень характерный, богемный. Венецианские карнавалы, таверны, абсент, обилие ангелов и единорогов. Есть эльфийский цикл («Только юношам древним заветом заповедан мудрейший обычай — по сакральным эльфийским приметам уходить за великой добычей»). Книга, между прочим, открывается благосклонным вступительным словом Бахыта Кенжеева. Ну как мне теперь не исследовать «новый романтизм», если сам Кенжеев одобряет тексты об эльфах…
Но при всех этих феерических дивертисментах в своей основе стихи Андрея Сизых хладные, мужественные, несентиментальные. Чуть рыхловатые, но это не беда.
Я понял, на что они похожи. На снежинки. Ведь у любой снежинки есть твёрдое ледяное ядро, на которое потом нарастают барочные кристаллические выхилясы-вертикулясы.
Неслучайно на авторской фотографии по оправе очков Андрея Сизых поползла серебряная льдистая паутина-изморозь.
Кстати, я давно не видал столь роскошно оформленной книги стихов. Дизайн А.В. Москвина. Спасибо А.В. Москвину.
