Прочитав подряд несколько десятков рассказов, опубликованных в 2009 году, начинаешь понимать, что жанр рассказа, похоже, ещё и самый «общительный», самый «контекстный» жанр в литературе.
Каждый автор со своей историей как бы вступает в круг, в уже давно заведённый разговор и, соответственно, постоянно ощущает присутствие рядом других рассказчиков, учитывает накопленную культуру этого жанра, и здесь уже неважно, продолжает ли он традицию или спорит с ней. Звучит общо, но в каждом случае это выражается вполне конкретно.
Финалисты
В шестёрку лауреатов вошёл, например, рассказ Николая Климонтовича «Эльдорадо» , которому самое место в списке именно премии Юрия Казакова. Потому как в прозе Климонтовича всегда присутствовала «казаковская нота»: знобящее и радостное состояние открытия мира (нового пространства, пейзажа, людей), которое определяло звучание рассказов молодого Казакова и которое, уйдя как бы в эмоциональный подтекст прозы Климонтовича, выполняет функцию грунта, на котором он пишет уже свою собственную прозу.
Почти тот же пейзаж провинциальной России, убогий, ветхий, в рассказе северодвинского прозаика Моше Шанина «Дом № 3, или Чёрный день». Перед нами своеобразная реинкарнация русской гротескной прозы 20—30-х, заставляющая вспоминать одновременно и Платонова, и Хармса.
Поначалу кажется, что автор полностью упоён экзотикой «провинциального» убожества современной жизни. Один из его героев за годы работы в лимонадном цехе превращается, по сути, в материализованную функцию своего станка, единственный жест (но какой!), в котором проявляется его личность, — стирка носков.
Ну и на чём, спрашивается, держится этот мир? Как ответить на этот вопрос, которым мучаются герои Шанина, остро чувствующие, что «люди кругом чем-то живы и не собираются прекращать»?
В чём формула нашего российского общественного договора на нижнем человеческом уровне? Вроде как неуместный по масштабности вопрос для повествования, занятого сугубо бытовыми и мелкими вопросами. Но мы имеем дело с прозой художественной.
В рассказе есть кратко написанная сценка у пивного ларька, где к заждавшемуся открытия и опохмелки сообществу мужчин «из узкого оконца высунулась круглая голова: «Предупреждаю: привезли поздно, разбавить не успела, — сказала голова. — Поэтому буду недоливать».
Можно прочитать как анекдот, а можно как у автора, то есть как метафору той самой внутренней опоры, на которой держится человеческая гармония, — так, как почувствовал герой рассказа, услышавший доверительное, человеческое про недолив: а вообще-то ничего, жить ещё можно! Вполне!
Так же легко, как бы сам по себе выстраивает достаточно ёмкую метафору с историко-философским содержанием сюжет рассказа уфимского прозаика Артура Кудашева «Красная директория» , сориентированного на жанр исторического анекдота (на тыняновскую традицию «Подпоручика Киже»).
1918 год, провинциальный городок в Предуралье, в котором регулярно меняется власть; герой рассказа, владелец антикварной лавки и ярый филателист, знакомится с бывшим депутатом Учредительного собрания от партии конституционных демократов, бежавшим от большевиков, и ведёт с ним волнующий обоих разговор о редких марках.
Услышав, что депутат со своими товарищами размышляют о возможности учреждения в городе временного российского правительства, антиквар даёт идею: вам бы и марки свои выпустить!
Учреждённое беглыми государственными мужами национальное правительство «Арская директория» просуществовало, естественно, только до очередной смены власти в городке.
От деятельности его остался только тираж отпечатанных им почтовых марок, и антиквар, с помощью дворника выкравший эти марки, сжигает их, оставив несколько экземпляров, которые, уже обречённые на статус суперраритетных, призваны обеспечить и кратковременному правлению, и самому этому городку вечную память истории.
Русская история на самом драматическом её повороте в ХХ веке возникает в рассказе Георгия Давыдова «Как избавиться от сверчков» , чья стилистика имитирует текст сугубо деловой, что-то вроде набросков к историко-документальному исследованию деятельности и гибели в 1929 году самодеятельного московского общества по изучению дворянской усадебной культуры.
Ну а Марина Бувайло с первых же абзацев пишет свой рассказ «Улики» абсолютно художественно.
Перед нами хорошо освоенные интонации исповедальной прозы и прозы бытовой «эмигрантской», действие рассказа происходит в Германии и Австрии.
Героиня, одинокая молодая женщина, поэтесса, в творческом (витальном) кризисе, с ней настойчиво пытается познакомиться юноша-эмигрант, пишущий стихи и рвущийся назад в Россию, чтобы состояться как поэт.
Героиня — а вслед за ней, естественно, и читатель — постепенно вовлекается в жизненные перипетии этого юноши, ситуация развивается поначалу неспешно, втягивая в сюжет соседку-проститутку, затем местную журналистку левых настроений, потом некоего профессора-эмигранта и т.д.
Постепенно развитие сюжета набирает силу, и ближе к концу рассказ напоминает классический триллер с похищениями, звонками, шифрованными записками, контрабандной перевозкой юноши через границу, а на периферии повествования уже проступают контуры всевидящего КГБ, немецкой полиции и международной наркомафии. И только на последних двух страницах героиня, а вместе с ней и читатель обнаруживают, что втянуты они были совсем в другой сюжет, который (задним числом) оказался не менее выразительным и проработанным психологически, и нам не следовало поддаваться так послушно давно освоенным способам восприятия текста.
Победитель
Ну а сюжет, скажем так, литературно-критический, имеющий прямое отношение к творчеству обладателя первой премии за лучший рассказ 2009 года Олега Ермакова, на мой взгляд, сложился достаточно драматически. Как ни странно.
Да, появление Ермакова в литературе было событием, первые же тексты сделали его имя широко известным. Роман «Знак зверя» вошёл в шорт-лист Букеровской премии. Ну а потом — тишина.
Новые его публикации не стали литературным событием: ни романы из цикла «Свирель вселенной», ни «Холст» (один из лучших, на мой взгляд, романов уже 2000-х). Ермаков просто стал одним из современных писателей, писателей «с именем», и только.
И вот второе явление Ермакова — Ермакова-рассказчика с циклом рассказов «Арифметика войны», частично опубликованном в «Новом мире», и рассказов о, так сказать, мирной жизни в других журналах.
Скажу сразу: рассказы из «Арифметики войны» мне кажутся значительным литературным событием не только прошедшего года. Но встречены они были спокойно, типа ну да, конечно, афганская тема, так сказать, бренд Ермакова.
Вот в чём беда русских писателей прошлого и теперь уже нынешнего века — значимость материала часто затмевает для читателя значимость художественного явления.
Первые афганские рассказы читались как талантливое свидетельство очевидца, что-то типа «последней правды» об уходящем в прошлое режиме.
Понабилось написать роман «Знак зверя», который чуткий к литературе критик Ирина Роднянская определила как прозу экзистенциальную. Но, увы, похоже, что в восприятии читателя и части критиков Ермаков так и остался персонажем перестроечной, разоблачительной литературы.
Единственный, кто всерьёз прочитал его «мирную» прозу из «Свирели вселенной», был Дмитрий Бавильский , выстроивший для восприятия ермаковской прозы достойный её уровня и содержания контекст, в частности вспомнив «Мертвеца» Джармуша.
В длинный список премии вошли три рассказа Ермакова, и жюри премии (как минимум автор этих строк) оказалось перед сложным выбором: все три рассказа были абсолютными лидерами конкурса
Что выбрать — очевидную «военную» прозу Ермакова или полузакрытую пока для широкого читателя (и критики) «мирную». Выбрали «мирную» — рассказ «Лёгкий поток» , сюжет которого строится вокруг попытки рок-музыканта рубежа 70—80-х годов укрыться от повторного принудительного помещения в психушку, затерявшись в просторах Сибири.
Попытки, похоже, неудачной. Обращаясь в этом рассказе к поэтике рок-культуры, в частности используя образы восточной (древнекитайской) мифологии, автор исследует здесь сам феномен свободы (вольного потока) — уходящий от погони герой у Ермакова и есть её персонификация.
Это рассказ отнюдь не исторический, и пафос его далеко не исчерпывается обличением прошлого режима — перед нами философский этюд о самом феномене свободы, о состоянии свободы, о составляющих свободы.
Статьи по теме:
- Дарио Фо: «Театр, литература, которые не говорят за своё время, не представляют ценности»
- Катрин Шмидт: «Кто она?»
- Хилари Мэнтел: «Пишу про революцию и алхимию»
- Премия для экс-председателя
- Желтое колесо
- Светлая устойчивость будней
