Сейчас ему играть всё равно было бы не в чем по большому счёту. Жалеть о несыгранных ролях всегда можно. Но сегодня эти сожаления должны быть связаны не с состоянием здоровья Николая Караченцова, а с состоянием кино и ТВ.
По НТВ усиленно анонсировали фильм, в названии которого значилось не Караченцов, а Петрович. Это про Караченцова-то — Петрович. Так звали и зовут его очень близкие друзья или те, кому важно подчеркнуть свою близость к артисту.
Но Петровичей много на каждом углу. Караченцов один. Наше телевидение упоённо всматривается в его нынешний портрет. Кадры венчания Караченцова стали популярнее всей другой светской хроники.
Телевидению интересно, как болезнь меняет кумира миллионов, как она ставит его в ситуацию куда более тяжёлую, нежели у людей заурядных, но относительно здоровых. Канон подачи звёзд в счастье и горести был описан недавно в «Частном корреспонденте» Юрием Богомоловым.
Телевидение работает для тех струн сегодняшних рядовых душ, которые очень боятся старения и упадка своего тела. Рядовым надо знать, что эту нерадостную стадию они проведут в хорошей компании.
Время и законы физиологии уравнивают людей. В обществе, измученном социально-экономическим расслоением, есть нездоровая нужда в утешительном лицезрении чужих бед, от которых не стоит зарекаться.
Юбилей Николая Караченцова, когда по многим каналам идут фильмы и телеверсии спектаклей с его участием, расставляет акценты более справедливо.
Караченцов — Петрович в той же степени, в какой Смоктуновский — Кеша. Он создал неповторимые образы, которые запечатлены для вечности и достойны её. Караченцов успел войти в историю отечественного театра и кино.
Размышление о сегодняшнем периоде Николая Караченцова могло бы направлять в сторону размышлений по системе Станиславского.
Я в предлагаемых обстоятельствах. Ты, вы, они в предлагаемых обстоятельствах. Если завтра случится нечто и окажется, что сегодняшний день был последним днём моей жизнедеятельности в обычном свободном режиме… то что?
Что от меня останется действительно ценного, к чему будут обращаться, о чём будут вспоминать, что продолжит циркулировать в мире? Что выйдет за пределы личной биографии и окажется более жизнестойким?
Это страшные вопросы. В наше время покупательской и пользовательской активности людей отучили задаваться такими вопросами. Все боятся не успеть что-нибудь приобрести и попробовать. Но так ли универсальна ценность жизни для себя?
Телевидение специально не жмёт на другие струны — на струны зависти. Но именно зависть впору испытывать многим и очень многим, кто живёт вне искусства и внутри оного. Не каждому дано хотя бы в малой степени то, что дано Николаю Караченцову.
Он успел сыграть немало и сыграл в те времена, когда даже самое популярное искусство давало актёру развернуться и выразить нечто настоящее, не дежурное.
Сейчас Караченцову играть в кино и на телевидении всё равно было бы не в чем по большому счёту. Жалеть о несыгранных ролях всегда можно.
Но сегодня эти сожаления должны быть связаны отнюдь не с состоянием здоровья Николая Караченцова, а с состоянием нашего кино и телеискусства. Тем, кто не вылезает из телеящика, по сути, удаётся сыграть не так уж много.
Если кому-то из сравнительно молодых звёзд нынешнего ТВ суждено завтра лишиться возможности играть дальше, войдёт ли их творчество в историю какого-нибудь искусства?
В случае многих сегодняшних звёзд этого не произойдёт. Их популярность уйдёт в небытие вместе с ними. Их заменят другие — конвейер звёзд уже налажен. Незаменимых звёзд стараются не производить.
Если раньше смерть изображали как скелет в чёрном плаще и с косой, то теперь её надо бы изображать в свитере и с телекамерой.
Актёры — люди зависимые. Они не могут назначить себя сами на великие роли, они не могут эти роли сочинить или заставить сочинить других.
Они исполняют то, что им дают. Они играют в том, куда их зовут. Они не могут переделать искусство и эпоху. О жестокости и несправедливости современного популярного искусства к своим исполнителям думаю я, глядя на Караченцова в «Юноне и Авось» или в «Благочестивой Марте».
В далёком детстве я смотрела фильм «Подпасок с огурцом» из серии «Следствие ведут знатоки». Оттуда мне запал в душу один герой — Ким.
С мучительным упрямством он говорил что-то вроде «и заберу», когда нехороший делец от искусства объяснял ему, что произведения Кима за его же собственной подписью тот может забирать обратно, а вот за подписью Фаберже они будут весьма востребованы.
Хотя фильм был ужасающе советский, а как детектив безнадёжно слабый, Ким в исполнении Караченцова являл собой автономный и очень живой образ — неоценённого художника, который извёлся от повсеместной несправедливости и на лице будто носит след своей социальной помятости.
С тех пор меня не перестаёт поражать двойственность Николая Караченцова, возведённая волею случая в ранг его жизненной судьбы. Демонстративно и брутально некрасивое, лишённое благообразия лицо и фантастическая пластичность, магнетическая мужественность всего облика.
Убедительная жизнь в образах идеальных супергероев и готовность к иронии над любыми сверхчеловеческими проявлениями. Первое качество превратило Резанова из «Юноны…» в разновидность национального героя и сообщило достоверность персонажам костюмных фильмов и сериалов «Собака на сене», «Королева Марго», «Петербургские тайны».
Второе обеспечивало блистательный комизм. Суперагент Урри с огромным чемоданом в «Приключениях Электроника» любим детьми не меньше, чем хорошие школьники. Предводитель разбойников в «Ослиной шкуре» выглядел трогательным и наивным, а потому очень симпатичным.
Караченцов умел быть одновременно сексапильным и смешным в спектакле «Ленкома» «Тиль», играя Тиля Уленшпигеля.
Благодаря неповторимому тембру голоса Караченцов узнавался сразу, всегда, в буквальном смысле не глядя. И благодаря тому же тембру герои Бельмондо в «Чудовище», «Вне закона» и «Одиночке» казались роднее и понятнее, возвышеннее, если угодно. Караченцов умел себя дарить искусству, в том числе и чужому. Он умел доигрывать чужую игру в супермена.
Свою игру в частного детектива он с блеском провёл в первом нашем криминальном сериале «Досье детектива Дубровского». Дубровский у Николая Караченцова каждую минуту сознавал границы своих возможностей.
Он раздвигал их настолько, насколько мог. Актёр заставлял нас оценить не результаты, а перманентный процесс преодоления.
Караченцов умел и прямо противоположное. Он знал и тонко передавал ценность и драму чисто человеческого в человеке, который не может быть ни богом, ни царём, ни героической личностью.
Он может быть только человеком, слишком чувствительным и слишком слабым. Это его судьба, ничего постыдного тут нет. Ни на что другое он не претендует, ни с какой другой, более эффектной «шкурой» не сжился бы.
Лилипут Флим в «Доме, который построил Свифт» — из числа таких несильных, зависимых от всего вокруг, негероически рискующих на каждом шагу.
Зачерпнуть горячего чая из гигантского стакана и то проблема. Опустившийся провинциальный фотограф в спектакле «Чешское фото» — обыкновенный, ни на что не претендующий, социально сломленный, но сохранивший свои человеческие качества.
Герой Караченцова в экранизации пьесы Александра Вампилова «Старший сын» по воле случая производил нелёгкую работу: от «изображательства» крутого боя, опоздавшего на российскую электричку, он переходил к жизни в своей обыденной человеческой ипостаси.
Оказывалось, что это нелегко.
Для этого нужна душевная зрелость и щедрость, такт и воля.
Ценность душевного потенциала личности, ценность того, что ощущается косвенно, без развёрнутой реализации, передаёт в своих ролях Николай Караченцов.
Телевидению кажется, что оно успешно следит за развитием событий в судьбе актёра. А на самом деле это Николай Караченцов не оставляет сегодняшний мир без своего душевного участия.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
